Холодный, свежий утренний воздух, кажется, прочистил мое сознание. Не может быть, чтобы Потрошителем был мой папа. Я бы наверняка знала. Но когда я вернулась из школы в тот же день, у меня появилось ощущение, будто я вижу свой дом впервые.

Знакомый вид папиных рабочих сапог, потертых и грязных, оставленных под вешалкой с верхней одеждой в прихожей, теперь обрел новое значение. Я повесила свою куртку и впервые обратила внимание на то, что среди одежды на вешалке висит темно-синяя спецовка. Я взяла блокнот, чтобы записать это, и пока занималась этим, вдруг обнаружила, что в дверном проеме, ведущем в большую комнату, стоит мама с чашкой чая в руке и дрожит. Казалось, она наблюдает за мной, хотя и не видит меня.

Когда мама повернулась, чтобы вернуться в комнату, меня осенила мысль: а что, если ее молчание как-то связано с папой? Может, именно поэтому мы уезжаем отсюда? Бежим прочь? Я как вкопанная стояла в прихожей с заледеневшими от страха пальцами рук и ног и гадала, что делать. Мне ужасно хотелось поговорить об этом с Шэрон, но это было невозможно. Она больше ничего не желала знать о списке, к тому же я могла ошибаться. Для меня все это было слишком сложным.

Я почувствовала, как сильно мне не хватает мамы, такой, какой она была, заполняя собой каждую клеточку моего тела. Разве можно испытывать тоску по тому, кто находится рядом? Хотя это было последнее, что я могла бы обсудить с ней; мне просто хотелось почувствовать, как она обнимает меня, и раствориться в звуке ее голоса.

Я все стояла вот так, и тут в памяти всплыло лицо миссис Эндрюс и ее предложение, сделанное много недель назад. Я решила, что она, как человек, имеющий собственные секреты, наверняка выслушает и поймет, и я могу рискнуть и поговорить с ней обо всем. Даже не сообразив сразу, что делаю, я выскочила из дома, забыв надеть куртку, и побежала по погружающимся в сумерки улицам; мои щеки разрумянились от укусов ветра, и сердце опять застучало в ушах.

Приближаясь к зданию, в которое заходили мистер и миссис Эндрюс в тот день, когда я следила за дядей Реймондом, я непроизвольно замедлила бег. Правильно ли это – заявиться без приглашения, спрашивала себя я. В Йоркшире принято заходить незваными, но внутренний голос подсказывал мне, что порядки в доме миссис Эндрюс могут быть такими же, как в моем, что может возникнуть ситуация, когда она не захочет показываться перед зоркими взглядами гостей.

Дверь в подъезд открылась, и я вздрогнула. Но это были не мистер и миссис Эндрюс – из подъезда вышел мужчина, попыхивая сигаретой, и оставил дверь открытой. Я поняла, что это команда на вход. Проскочив внутрь прежде, чем дверь закрылась, я оказалась в вестибюле с облупившейся краской на стенах и потертым ковром. Огляделась по сторонам и насчитала четыре двери на первом этаже. Увидев лестницу в дальнем конце, решила, что наверху тоже есть квартиры. Сбоку от входной двери висел серый таксофон, с которого на цепочке свисал телефонный справочник с загнутыми, как собачьи уши, страницами.

Сожалея о том, что не спросила у выходившего мужчины, в какой квартире живет миссис Эндрюс, я заметила, что справа от ближайшей ко мне квартиры над звонком есть табличка с фамилией. Я уже шагнула к этой двери, чтобы прочитать, и тут услышала крик. Он доносился сверху, и ноги сами понесли меня вверх по стертым ступенькам. Остановившись перед первой квартирой слева, я прочитала «Эндрюс» на табличке над звонком, и мое сердце забилось так, будто я бегом преодолела расстояние от своего дома.

Я не знала, звонить в звонок или нет. Отсюда ли доносились глухие удары и крики? Я подкралась к двери и прижалась к ней ухом. Кричала миссис Эндрюс. Судорожные всхлипы говорили о том, что что-то не так. Мне захотелось утешить ее, и я уже собралась постучать в дверь, когда услышала голос мистера Эндрюса:

– Заткнись, черт побери.

Голос звучал не громко. И даже не сердито. Но я попятилась от двери, подальше от этого человека. Перед моими глазами возник синяк под глазом, который я увидела у миссис Эндрюс в библиотеке, и я приказала себе слушать дальше. Послышался еще один глухой удар, и на этот раз раздался крик такой дикой муки, что я поморщилась. За ударом последовал новый, потом опять вскрик, потом тошнотворный хруст, от которого я стиснула зубы. Все мои нервы были натянуты, как струны. Я поняла, что он нападает на нее, снова и снова.

Я сбежала вниз и набрала на таксофоне три девятки; мои руки так сильно дрожали, что я с трудом попадала в дырочки на наборном диске. Прижав трубку к уху, прошептала оператору, который спрашивал, с какой службой меня соединить:

– Помогите. Ей нужна «Скорая».

После того как они записали все детали, я прокралась на второй этаж к закрытой двери. Внутри была тишина. Я все прикидывала, стоит ли стучать и невинно притвориться, будто я не слышала все то, что слышала. На мгновение в голову закралась мысль, не ошиблась ли я. Но я знала, что нет. В конечном итоге я вышла из здания, встала на противоположной стороне улицы и через несколько минут дождалась приезда «Скорой». Я плакала, когда выносили носилки с миссис Эндрюс. Она выглядела крохотной, как маленький ребенок. Мистер Эндрюс шел рядом, держал ее руку в своей и гладил. Когда носилки загрузили в машину, ему пришлось выпустить ее руку, однако его взгляд не отрывался от ее лица.

Впервые за все время я точно знала, что поступила абсолютно правильно.

* * *

Вернувшись домой, я стала тут же звонить Шэрон. Мне было плевать на то, что папа отругает меня за пользование телефоном. «Вы расстались всего пять минут назад и увидитесь утром», – обычно говорил он.

Трубку взяла Руби, и пока она называла их номер, ее голос звучал раздраженно.

– Можно мне поговорить с Шэрон? – спросила я.

– Она занята, – ответила она.

– Ой, а вы можете передать ей, что я звонила? – сказала я, потрясенная. Это было не в характере Руби – быть со мной такой резкой.

– Хорошо, передам.

– Спасибо, до свидания, – дрожащим голосом сказала я.

Но Руби уже положила трубку. Я стояла возле аппарата и слушала короткие гудки. Почему-то все вдруг стали вести себя не так, как обычно. Сначала папа, потом мистер Эндрюс, а сейчас Руби… Мне вдруг показалось, что мир, вращаясь, улетает от меня. К счастью, тетя Джин повела себя именно так, как я и ожидала: примчавшись домой, она вывалила на меня целый мешок новостей.

– Хелен Эндрюс в больнице… очевидно, упала с лестницы и сломала руку. После выписки она какое-то время поживет с Артуром и Джимом, чтобы они готовили и кормили ее, пока Гэри на работе.

Я посмотрела на свои часы. Прошло всего несколько часов с того момента, как я вызвала «Скорую». Меня всегда удивляло, как много слухов удается собрать тете Джин, но на этот раз она заполучила новости в рекордно короткое время. Иногда я сожалела о том, что не рассказала ей про список. Она никогда не одобрила бы столь опасную затею – но наверняка отыскала бы Потрошителя в мгновение ока.

* * *

– Не понимаю, – сказала Шэрон, поворачиваясь ко мне. – Ты уверена?

Была вторая половина субботы, и мы шли к Артуру, чтобы проведать миссис Эндрюс. Я только что рассказала Шэрон о том, что тогда случилось, и она резко остановилась, пытаясь осмыслить все это.

– Уверена, – сказала я. – Помнишь тот день, когда мы видели синяк у нее под глазом?

Шэрон медленно кивнула, наконец-то приходя к пониманию.

– Но ты что там делала? – спросила она, трогаясь с места.

Я молчала, зная, что еще не готова рассказывать ей о своих подозрениях в отношении папы. Я и сама в них сомневалась. Все это казалось мне невозможным, однако в ушах эхом отдавался голос Олдфилда: «Кто-то наверняка знает его».

– Ой, это было связано со списком? – спросила Шэрон, и я кивнула, испытывая облегчение от того, что не надо отвечать. Ни одна из нас больше не сказала ни слова, пока мы не пришли к Артуру.

* * *

Миссис Эндрюс лежала на раскладушке в большой комнате. Джим отсутствовал, он навещал своих детей, а Артур суетился по дому, в восторге от того, что с ним рядом младшая дочь, даже несмотря на обстоятельства. Когда мы сели рядом с раскладушкой, он взбил ей подушки и позаботился о том, чтобы ее руке было удобно, а потом отправился готовить для нас напитки.

Только сейчас после прихода мне представилась возможность внимательно разглядеть миссис Эндрюс. На ней была ночнушка в цветочек с короткими рукавами. Я предположила, что когда-то она принадлежала Дорин, и в ней миссис Эндрюс выглядела маленькой девочкой, которая совершила налет на мамин комод; ее тоненькие ручки, похожие на прутики, лежали поверх одеяла. Одна ее рука была закована в гипс и висела на перевязи, на другой было много синяков; одна щека опухла, и один глаз, обведенный фиолетовым, заплыл и не открывался полностью.

Разговор все не клеился. Я лихорадочно искала, что бы сказать, а обычная для Шэрон очаровательная манера вести беседу и ее уверенность в себе куда-то делись.

– Она всегда была такой, – сказал Артур, появляясь в дверном проеме. – Неуклюжей, как и я. Всегда падала. Правда, мне ни разу не довелось сломать руку. – Он поставил напитки на маленькую тумбочку. – Сейчас принесу бисквиты. – И исчез на кухне.

– Миссис Эндрюс, – сказала Шэрон, – как вы получили эти синяки?

Я тихо охнула, непроизвольно поднеся руку ко рту. Миссис Эндрюс побледнела.

– Шэрон, – сказала я, – нельзя спрашивать о таком. – На собственных обстоятельствах я научилась не спрашивать о болезненных вещах и не выставлять их на всеобщее обозрение. Гораздо проще было делать вид, будто их не существует.

– Можно – и буду, – сказала она. – Миссис Эндрюс, как вы получили все эти синяки?

Кажется, молчание длилось вечность, прежде чем миссис Эндрюс ответила.

– Ты знаешь, как я их получила, – тихо сказала она. – Я упала.

– Вы получили эти синяки не от падения, – сказала Шэрон, указывая на следы от пальцев, четкие, как рисунок ребенка в детском саду. – Кто-то вас очень крепко держал.

– Да. Да, это верно. В этих местах Гэри держал меня, чтобы я не упала.

Воздух между нами буквально отяжелел от невысказанного.

– Миссис Эндрюс, – сказала Шэрон почти шепотом, – мы знаем, что Гэри сделал это с вами.

Она сильно пихнула меня в бок. Я кивнула.

– Это я вызвала «Скорую», – сказала я. – Я слышала, что он вам говорил.

У миссис Эндрюс вырвался сдавленный всхлип – она больше не могла сдерживать эмоции.

– Хелен? – Никто из нас не заметил, как в дверях опять появился Артур. Его лицо было таким же, как когда мы увиделись с ним на свалке: серым, потрясенным и горестным. Миссис Эндрюс, сильно побледнев от шока, молча уставилась на него.

– Пап! Пап, пожалуйста, не плачь. Он сожалеет, честное слово, он сожалеет… Он не хотел сделать мне больно, поверь мне. Он больше никогда так не поступит, – сквозь всхлипы заговорила она.

Артур подошел к ней и ласково заключил в объятия.

– Девочки, вы могли бы оставить нас одних? – сказал он, не отрывая от нее взгляда.

Мы оставили отца и дочь, слившихся в крепком объятии.

* * *

На следующий день было воскресенье, то самое, когда должен был состояться обед у Уэров. В то утро, вернувшись домой из церкви и переодевшись, я стояла перед зеркалом и оценивала свое отражение.

На мне были новые джинсы-дудочки и блузка с оборками и высоким воротником. Блузка была самой красивой из всего моего гардероба, и обычно я приберегала ее для выступлений нашего хора и других особых случаев. Если б тетя Джин или папа стали задавать мне вопросы, я заранее заготовила отговорку: наш хор устраивает генеральную репетицию в парадной одежде перед Рождественским концертом. Я поспешно надела пуховик и испытала величайшее облегчение, когда мне удалось выскользнуть из дома незамеченной.

Я шла к дому Уэров, и мои ноги подламывались, будто у новорожденного олененка; с каждым неуверенным шагом я все отчетливее понимала, как сильно нервничаю. Я не была дома у Пола уже много месяцев, с тех пор как проследила за ним, и все еще плохо представляла, каковы жизненные обстоятельства у его родителей, поэтому на мгновение почувствовала удивление, когда дверь мне открыл детектив-сержант Листер. Он выглядел совсем иначе, чем когда я видела его в последний раз; в пуловере и джинсах он казался мягче и не таким внушительным.

– Можешь называть меня Гаем, – сказал сержант. Он был все так же красив, и у меня запылали щеки. Румяна мне точно не требовались. Но тут я заметила, что Пол, вышедший из своей комнаты, чтобы поздороваться со мной, тоже покраснел; от волнения он запинался.

За обедом, стремясь соответствовать людям, которые вызывали у меня восхищение, я внимательно наблюдала за тем, кто как себя ведет. Они держались не так, как у меня дома. Еда была сервирована на блюдах, из которых каждый накладывал себе сам, и на столе не было хлеба с маслом, чтобы подмазывать подливку. Сержант Листер и Хейзел пили вино вместо чая, который мама, папа и тетя Джин обычно пили из кружек. Я с удовольствием отметила, что сержант Листер беседует с Полом о музыке – это была его любимая тема – и позволяет тому резать мясо ножом, как взрослому. Однако подавала блюда и убирала со стола только Хейзел. Может, их порядки не так уж сильно отличаются от наших…

Пол молчал, а Хейзел поддерживала беседу, задавая вопросы всем, в том числе и мне, на которые я, заикаясь, отвечала, хотя никто, кажется, не замечал моего смущения и не смеялся надо мной. Я уже немного освоилась и расслабилась, когда в голове вдруг всплыла непрошеная мысль о нашем переезде и обрушилась на меня, как удар под дых, и я осознала, что это, возможно, единственный раз, когда я обедаю здесь. Я отложила нож и вилку и, чтобы успокоиться, ухватилась за край стола.

– Ну, мы знаем, что Пол станет поп-звездой, когда вырастет, а вот мне интересно, какие планы у тебя? – спросила Хейзел, когда я вновь включилась в беседу.

Прежде чем я успела ответить, вмешался сержант Листер и со смешком сказал:

– Ты же хочешь стать детективом, верно? Ты уже проделала огромную работу как любитель. – Он подмигнул мне.

– Я действительно хочу стать детективом, – сказала я, удивленная тем, как отчетливо звучит моя речь. Я не привыкла к тому, чтобы люди проявляли ко мне интерес, и никогда не думала о том, чем мне хотелось бы заниматься. Пол посмотрел на меня, изумленный то ли тем, что я так уверенно говорю, то ли моим желанием стать детективом, не знаю.

– Ну, сейчас у тебя есть шанс задать Гаю любой вопрос, – сказала Хейзел, подталкивая его локтем. – Уверена, он с радостью ответит на них.

Я подумала о списке и о том, что все наши подозрения не привели к поимке Потрошителя.

– Как вы это делаете? – спросила я. – В смысле, расследуете преступления. Как у вас все получается?

– Эх, это и близко не так захватывающе, как все думают, глядя на полицейскую погоню, – сказал он. – Тут главное методика. Нужно тщательно изучить каждый кусочек информации, не поддаваясь эмоциям и заранее не предугадывая ответа. В этих обстоятельствах нельзя ничего игнорировать.

Я подумала о папе и о том, что, возможно, я игнорирую подозреваемого прямо у себя под носом, потому что не хочу, чтобы он оказался ключом к расследованию. Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица, а голос зазвучал будто издали, когда я сказала:

– Как вы считаете, почему они до сих пор не поймали Потрошителя?

У Хейзел округлились глаза, и я спросила себя, не перешла ли границы вежливой беседы за воскресным обедом.

– Хороший вопрос, – сказал детектив-сержант Листер, оставшись невозмутимым; отпил вина и откинулся на спинку стула. – Иногда информации так много, что в ней трудно разобраться, – сказал он после паузы. – И тут вступают в дело эмоции. Давление со всех сторон, куча бумаг, общественность, даже Тэтчер – все это ведет к ошибкам. Этот шум отвлекает людей.

По дороге домой я размышляла над тем, что сказал сержант Листер. Мне больше не хотелось, чтобы мои чувства загоняли меня в тупик. Пусть это и трудно признать, но я должна воспринимать папу так же, как и всех подозреваемых в списке, и начать расследование. Это значит, что нужно выяснить как можно больше о том, чем он занимается и где бывает, когда его нет дома.

* * *

Я поняла, что что-то не так, как только открыла дверь. У воскресного вечера есть определенный ритм: папа сидит на диване, читает газеты и слушает радио; тетя Джин что-то напевает себе под нос, разложена гладильная доска, от стопок выстиранного белья пахнет свежестью, и этот запах смешивается с вкусным ароматом еды, приготовленной ранее; мама сидит в кресле или остается наверху, в своей комнате.

Вместо этой обычной картины в доме стояла тишина и присутствовала какая-то неподвижность, как в заброшенных зданиях – например, в Хили-милл.

– Ау? – крикнула я.

Дверь комнаты тети Джин была открыта, что тоже было необычно. Она всегда настаивала на том, чтобы все двери в доме были закрыты, и постоянно напоминала об этом мне и папе словами: «Вы что, родились в сарае?», а потом театральным жестом закрывала ту дверь, что мы оставили открытой. Я заглянула в комнату, и то, что я увидела, заставило меня похолодеть. Обычно ее комната была в безупречном порядке, все вещи были убраны с глаз долой в полном соответствии с ее натурой. Помещение всегда выглядело нежилым; создавалось впечатление, будто тетя Джин все еще считает себя гостьей, хотя и живет здесь два года. Сегодня же в комнате отсутствовали все признаки тети Джин: не было ни щетки для волос, ни очков для чтения, ни фотографии дедушки, которая в латунной рамке всегда стояла у ее кровати. Я никогда его не знала – папа говорил, что он «умер в расцвете лет» – не знаю, что это значит, – но фотографию я разглядывала много раз. Он, как и тетя Джин, держался прямо, будто палку проглотил, и был красив, как папа. Отсутствие фотографии дало мне понять, что она точно уехала.

Я на цыпочках, словно отдавая дань тишине, обошла весь дом. Готовкой не пахло, внизу никого не было, поэтому я тихо пробралась в свою комнату, отметив по пути, что дверь в комнату мамы и папы плотно закрыта – это означало, что мама там.

Несколько часов спустя, когда папа вернулся домой, он плотно затворил входную дверь, и я через перила наблюдала, как он закрыл глаза и покачал головой, прежде чем крикнуть: «Привет!» Я вышла на лестничную площадку.

– Куда уехала тетя Джин? – спросила я, не давая ему возможности заговорить первым. Я не смогла скрыть осуждение в своем голосе.

Папа заметно сник.

– Она вернулась в свою квартиру и собирается впредь жить там, – ответил он. – Из-за того, что мы планируем переезжать и все такое.

Мне хотелось сказать, что это он планирует переезжать, а не я, однако меня остановило нечто в его удрученном лице. Несмотря на твердое решение не позволять эмоциям брать надо мной верх, я почувствовала, как в глазах собираются слезы.

– Ладно, – сказала я и вернулась в свою комнату, а потом услышала, как дом наполнила музыка – это папа включил запись своей любимой песни «Улетаю на реактивном самолете».

– «Не знаю, когда вернусь», – подпевал он Джону Денверу.

* * *

Сидя в своей комнате, я составляла план. Я решила последить за папой на следующий день после школы, но оказалось, что долго ждать мне не придется. Я была так сконцентрирована на своих мыслях, что едва не пропустила жужжание телефонного диска, и произошло это через много времени после того, как я легла.

– Буду на месте через десять минут, – сказал папа.

Пока он надевал куртку и ботинки, я вернулась в свою комнату, надела куртку поверх пижамы, сунула ноги в туфли и повесила на шею шнурок с ключом от дома. Входная дверь со скрипом открылась и закрылась, и я тихо спустилась вниз. К тому моменту, когда я открыла входную дверь и вышла на крыльцо, он уже прошел пол-улицы. Я закрыла дверь и огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого нет.

Бледного света фонарей вполне хватало, чтобы не терять его из виду, но я все равно держалась тени, следуя за ним. Я чувствовала себя так, будто сердце завладело всем моим телом: оно стучало буквально везде, от пальцев ног до макушки. Я не решалась предположить, куда направляется папа.

В темноте знакомые улицы выглядели мрачными и зловещими. Единственным звуком были уверенные шаги папы. Мне безумно хотелось окликнуть его, и я даже закрыла рот рукой, чтобы подавить желание. В конце нашей улицы он повернул налево, и я пробежала оставшееся расстояние до угла – радуясь тому, что подошвы у моих туфель мягкие, – чтобы не потерять его.

Когда я повернула за угол, папа уже был далеко. Я увидела, как он повернул направо, в маленький проулок, который я очень хорошо знала, так как он находился на пути к дому Шэрон. Я проскочила в него как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как в конце папа поворачивает налево. Когда я добежала до конца проулка и выглянула из-за угла, на меня обрушилось понимание: он идет к дому Шэрон.

Сбитая с толку, я шла по пути, по которому могла бы пройти с закрытыми глазами. Каждый раз, когда папа подходил к перекрестку, я затаивала дыхание, надеясь, что он выберет другое направление, однако каждый шаг приближал нас к дому моей лучшей подруги. Когда мы дошли до угла, за которым была улица Шэрон, я спряталась в кустах и наблюдала, как папа постучал и дверь ему открыла Руби. Они огляделись по сторонам, прежде чем Руби впустила его в дом, и когда он проходил мимо нее, они поцеловались.

Значение этого поцелуя было недвусмысленным.

Я простояла там, казалось, целую вечность, и сердце глухо бухало в моих ушах, пока я пыталась осознать то, что увидела. В конечном итоге развернулась и медленно побрела домой. В голове царила неразбериха. Всё – события, разговоры и телефонные звонки – постепенно прояснялось, как сценка в снежном шарике после того, как снег уляжется.

Я гадала, знает ли Шэрон. Их дом был больше, чем наш, и комната Шэрон находилась в пристройке над гаражом. Неужели она могла не слышать, как мой папа крадучись входит в их дом и выходит из него, когда Малколм отсутствует?

И что мне теперь делать?

Когда я открыла нашу входную дверь, из меня слезы полились. Облегчение от того, что папа не Потрошитель, растворилось в раскаленной добела ярости, забурлившей во мне от мысли о том, что он сделал. Как он мог?!

Я взяла его шарф, висевший на крючке рядом с верхней одеждой, и понесла его к себе в комнату. Сняв куртку и туфли, забралась в кровать, прижала шарф к лицу и втянула в себя его запах. От шарфа пахло папой. Сладковато-мускусным потом, «Сварфегой» и теплым деревом.

Во всяком случае, этот запах был характерен для того человека, каким я его считала.

Сейчас я поняла, что совсем его не знаю.