Я рассказала Шэрон о переезде на следующий день. Мы были в ее комнате, и этот мир был мне знаком так же хорошо, как мой собственный. Шэрон забросала меня вопросами; я заметила, что она побледнела, и спросила себя, не такое же лицо было у меня, когда папа рассказал мне новость.
– Но куда вы переезжаете? – спросила она. – И когда? И как далеко?
Из-за шока я не удосужилась спросить об этом у папы. Я пожала плечами и буркнула, что спрошу, хотя знала, что задавать вопросы желания у меня не возникнет. Мне хотелось верить, что ничего этого не случится. Я предложила ей пойти навестить Артура и Джима, которых мы не видели целую вечность. Они были как грелка для души.
Решение навестить их было мудрым. Джим открыл дверь с наигранной церемонностью и объявил:
– Одна маленькая птичка нашептала мне, что одна наша знакомая юная дама вчера стала подростком…
Они с Артуром разноголосо запели «С днем рождения», вставив в середину куплета «помидоры с похлебкой, хлеб и масло в канаве». Оба обняли меня, к обнимашкам присоединилась и Шэрон. Я не смогла сдержать слезы, и они молча падали им на руки. Я прикинула, сколько раз плакала за последние несколько месяцев, и спросила себя, уменьшится ли количество поводов для слез сейчас, когда я стала подростком.
Тем же вечером я медленно уплывала в сон, когда зазвонил телефон. Ответил папа. Так поздно ему звонили уже не в первый раз. Я каждый раз просыпалась и на цыпочках кралась к лестнице, чтобы подслушать. Его голос звучал напряженно.
– Как я мог рассказать тебе об этом первой? Раньше, чем своей собственной дочери? – говорил папа. Наступила долгая пауза, прежде чем он сказал: – Естественно, я собирался поговорить с тобой об этом. Мы знали, что однажды это случится. Это не могло длиться вечно.
Мне ужасно хотелось понять, кто на другом конце провода. Я стала вслушиваться внимательнее.
– Есть и еще кое-что, о чем нам надо поговорить… – Даже на лестнице я услышала его глубокий вздох, после которого он сказал: – Они снова приходили на склад. Полиция. Они хотели поговорить с каждым из нас, спрашивали, где мы были и все такое…
Вздрогнув, я сообразила, что папа говорит о расследовании по делу Потрошителя.
– Они сказали, что предпочитают приходить на работу и не хотят задавать вопросы, на которые дома людям отвечать будет трудно. – Он издал короткий смешок. – Они сказали, что когда приходят к людям домой, то всегда просят принести попить, чтобы жена вышла. И чтобы они могли задать важные вопросы, пока ее нет в комнате. – Помолчал. – Дело в том, что они дали мне список дат и хотят знать, что я делал в каждую из этих дат. Я не знаю, что мне им сказать.
Я не смогла сдержать «ой» – и затаила дыхание, проверяя, услышал ли папа.
– Подожди минутку… мне просто… ш-ш, мне просто нужно кое-что проверить.
Я успела полубегом-полукрадучись вернуться в кровать, когда в коридоре послышались шаги.
Я лежала в постели, а в ушах гулко билось сердце. Почему папа переживает из-за того, что говорить полиции? Почему кому-то вообще стоит переживать из-за этого? Если только…
Об этом и подумать было страшно, однако теперь все поступки папы, вызывавшие подозрения, потребовали моего внимания. Намеренно ли я игнорировала их? Поздние телефонные звонки, ночные возвращения домой, вопросы полиции…
Включить ли папу в список?
Я достала блокнот из-под кровати. Сев на краешек, еще раз просмотрела даты и время каждого убийства и попыталась вспомнить, когда папа уходил «на пинту» или поздно возвращался. Как это ни печально, я смогла вспомнить, где была сама, когда узнавала о каждом убийстве, а вот вспомнить, был он дома или нет, когда происходили нападения, у меня не получилось.
Слова Джорджа Олдфилда звучали у меня в голове, как похоронный колокольный звон: «Потрошитель – чей-то сосед. Он чей-то муж или сын. Кто-то наверняка знает его».
А что, если он чей-то отец? И что, если этот отец – мой?
Подгоняемая шоком, я встала, но ноги почему-то не держали меня, они куда-то делись; я медленно сползла на пол и свернулась в клубок, как еж, словно это могло уберечь меня.
Там и проспала всю ночь.
11. Мой папа
У него есть секреты.
Он постоянно куда-то исчезает.
Его допрашивала полиция.
Неужели он «прячется у всех на виду»?