В тот вечер я сидела по-турецки на своей кровати поверх разноцветного покрывала, сшитого тетей Джин из вязанных крючком квадратиков. В руке у меня был фонарик; я обложилась газетами и держала на коленях свой блокнот.
Каждый раз, когда читала о способе нападения – Потрошитель бил жертву по затылку молотком, потом наносил несколько ударов отверткой, – я останавливалась и зажмуривалась, как будто всего этого не случилось бы, если б я не видела слова. Однако сохранялись образы, и я часто замечала, как дрожат мои руки, когда я переворачиваю страницы.
Я мысленно вернулась к мистеру Уэру и к вопросу, возможно ли, чтобы он совершал все эти действия. Представить это мне было трудно, но я напоминала себе, что Потрошитель где-то живет своей жизнью и никто не думает, что он на такое способен. Полиция думала то же самое. На каждой странице я читала, что полиция призывает жителей быть бдительными и присматриваться к мужчинам, так как преступник может оказаться там, где мы меньше всего ожидаем. Я решила, что нашим первым шагом в проявлении бдительности по отношению к мистеру Уэру будет перемена места в школьном автобусе.
Я с радостью прервалась, когда папа пришел пожелать спокойной ночи. Он взял один из редких отгулов, чтобы посмотреть игру йоркширской крикетной команды на домашнем поле против ланкаширцев, «наших заклятых врагов со времен Войны роз», как говорила тетя Джин. Ожесточенный поединок продолжался весь вечер, пронизанный пивными ароматами. Лицо папы было розовым, его дыхание – теплым и кисловатым; усталые морщины немного разгладились.
– Хорошо играли, а, пап? – спросила я в надежде ненадолго отвлечься от убийцы. Затем легла на подушку и начала слушать рассказ папы о матче, и постепенно мое сознание стало погружаться в сон под медленный гипнотический ритм его голоса.
Наши уроки физкультуры проходили в местном развлекательном центре, где есть бассейн и открытая легкоатлетическая площадка, – в нашей части города ничего такого не было, поэтому приходилось ехать туда на автобусе в обществе мистера Уэра и специального сопровождающего. Поднявшись в автобус перед следующим уроком физкультуры, мы с Шэрон сели не на обычные наши места в середине, а впереди, прямо за мистером Уэром и мистером Фрейзером, чтобы можно было их слышать. Иштиак сел за нами.
– Как дела, Иш? – спросила Шэрон. Она говорила так громко, что все повернулись к нам.
– Привет, – сказал он тихим голосом; его взгляд скользнул по мне и остановился на ней.
– Привет, – сказала я, полная решимости искупить свою вину.
Иштиак посмотрел на меня, а потом уткнулся в книгу, что лежала перед ним. Я пала духом, хотя и не могла осуждать его, поэтому, дабы отвлечься от владевшего мною чувства неловкости, сосредоточилась на разговоре впереди. Мне было трудно представить, как учителя существуют за пределами классной комнаты, и я надеялась осторожно заглянуть в личную жизнь мистера Уэра. Но вместо него о своем классе стал рассказывать мистер Фрейзер.
– Дети пели «Поздравляю», ну, ты знаешь, песню Клиффа Ричарда. Это было очень забавно, но и сюрприз получился отличным. Потом все они спросили, можно ли прийти на помолвку. Я сказал, что должен узнать у мисс Стейси, и надеюсь, они уже забыли. – Я четко слышала улыбку в его голосе, но не видела ее.
– И долго у вас будет длиться помолвка? – спросил мистер Уэр; его голос звучал приглушенно, так как он сидел повернувшись к окну и на мистера Фрейзера не смотрел.
– Да, у нас пока нет денег на свадьбу. Мы оба никуда не ездим, чтобы сэкономить.
– Ну что ж, держитесь.
– В каком смысле?
Мистер Уэр всем корпусом повернулся к нему:
– Знаю, что сейчас все замечательно, но вы должны знать, что так будет не вечно, и с твоей стороны было бы правильно лишний раз убедиться, что ты поступаешь верно. Не соверши ту же ошибку, что совершил я, и не спешите с детьми.
Наступила долгая пауза. Хотя мы собирали информацию о мистере Уэре, мы пришли в восторг, когда узнали, что мистер Фрейзер и мисс Стейси обручились. Мы обожали мисс Стейси, и мне хотелось стать такой же, как она. Эта новость затронула в нашей душе романтические струны. Мысль о том, что они целуются и держатся за руки, вызывала у меня желание захихикать.
Мы подались вперед, чтобы лучше слышать.
– Я понимаю, Майк, у тебя сейчас трудное время, – сказал мистер Фрейзер, – но едва ли от тебя убудет, если ты порадуешься за меня.
Майк. Его зовут Майк. Я достала блокнот из сумки и записала имя.
– Прости, старина. С возрастом я становлюсь циничным и озлобленным. Я искренне рад за вас обоих… – Его голос стих, а сам он опять отвернулся к окну.
Пока они сидели в молчании, я сделала запись и показала ее Шэрон.
«Это он о своей жене?»
– Это ничего не значит, – прошептала она, пожимая плечами.
Во время урока физкультуры мистер Уэр был, кажется, еще злее, чем обычно, и еще более жестоким. День был на редкость холодным, и у меня заледенели ноги. Мы бегали эстафеты, и он издевался надо мной из-за того, что я из-за своей неуклюжести не даю вырваться вперед всей команде. Я была на грани слез, но в таком состоянии была не я одна. Еще он орал на Стивена Кроутера; тощий и невысокий, тот бегал с вывернутыми наружу ступнями и постоянно спотыкался на неровном поле.
– Шевелись, Кроутер, пидор ты этакий!
Стивен добежал до финиша и спрятался за спинами своей команды. Как и у меня, у него в глазах блестели слезы, и он изо всех сил пытался удержать их, чтобы никто не увидел. В этот момент я люто ненавидела мистера Уэра. Стивен часто становился мишенью для издевательств старших мальчишек. Однажды он забыл спортивную форму, и его заставили надеть юбку для игры в нетбол, в результате чего на него посыпались всевозможные оскорбления. Оскорбление Стивена со стороны учителя взбесило и Шэрон.
– А теперь они обзывают его пидором, – сказала она. – А знаешь, ты права, он заслуживает того, чтобы оказаться в нашем списке.
Ее обычно нежное, округлое личико в одно мгновение стало жестким от ярости, голубые глаза заблестели. Гнев придал ей скорости, и я смотрела, как Шэрон бежит с сосредоточенностью и напором, которых я от нее не ожидала, возвращая лидерство нашей команде, и ее «хвост» быстро качается из стороны в сторону. Победой она заслужила скупую похвалу мистера Уэра, но проигнорировала ее. На обратном пути в школу, когда мы сидели в автобусе, Шэрон повернулась ко мне и сказала:
– Он тиран. Надо бы узнать о нем побольше.
Я кивнула; в моей голове уже роились идеи о том, как это сделать. То, что было сказано им о своей жене, навело меня на мысль, что она может стать кладезем информации. Остальную часть дня я провела в тихой сосредоточенности, составляя план.
На следующее утро, когда мы пришли в школу, наше внимание захватил следующий пункт в списке. Нил и Ричард пробрались в Хили-милл, заколоченное здание на тихой улочке, и мы навострили уши. Западный Йоркшир кишел такими же заброшенными зданиями, вводящими в заблуждение своим внешним величием. Все они служили напоминанием о тех временах, когда в нашем городе бурлила жизнь.
– Да пробраться туда ничего не стоило, а внутри там просто грандиозно, – рассказывал Нил собравшимся вокруг одноклассникам, которые таращились на него огромными глазами.
– Ага, – соглашался Ричард. – А еще там было жутковато, все затянуто паутиной и пауки с ладонь.
Он всегда любил присочинить – вот и сейчас побежал на девчонок, размахивая руками, и те с визгом разбежались. Мы с Шэрон остались на месте.
– Такое впечатление, что там никого не было лет сто, – продолжал Нил. – Пыли столько, что дышать невозможно, а вокруг станки.
Вернувшийся Ричард добавил глухим голосом:
– А потом мы услышали это. Звук шагов. – Чтобы усилить эффект, он понизил голос, и Шэрон закатила глаза, как бы говоря: «Достал». Я проглотила смешок. – Там цокали сабо по деревянному полу, скрипели двери… – Нил сделал глубокий вдох, и его лицо из насмешливого стало серьезным, приняло торжественное выражение. – Когда мы стали подниматься по лестнице, случилось странное, честное слово: мы увидели в тени на стене силуэт маленького мальчика. А потом услышали, как кто-то насвистывает. Печальную такую мелодию…
Голос Нила стих, когда вступил Ричард:
– А потом ворвался старик и заорал: «Сейчас я вам задам, мерзкие мальчишки, вы у меня получите!» – Услышав от него интонации Скуби-Ду, мы застонали и разошлись, а он расхохотался нам вслед. Когда оглянулась, я увидела, что Нил не улыбается.
Мы зашли в класс.
– Ты веришь в привидения? – совершенно серьезно спросила Шэрон.
Я задумалась. Я давно перестала верить в фей, и эльфов, и гоблинов, о которых читала в книгах, но верю ли я в привидения?
– Сомневаюсь, – осторожно сказала я. У меня хватало проблем в реальном мире. – А ты веришь?
– Я тоже сомневаюсь. Но у меня такое чувство, что Нил говорил правду насчет маленького мальчика.
У меня тоже было такое чувство. Естественно, слухи об этом и других привидениях имели цель отбить у нас желание исследовать пустые здания, однако на некоторых детей подобные предостережения оказывали обратный эффект.
На следующее утро, когда я зашла за Шэрон, она уже ждала меня на углу улицы.
– Я все думала насчет Хили-милл, – сказала она так, будто продолжая начатый разговор. – Вчера вечером я спросила о нем у мамы, и она сказала, что там действительно есть привидение. Маленького мальчика. – Внимательно посмотрев на меня, она добавила: – Я не рассказала ей, что они видели силуэт маленького мальчика. – В ее глазах появился блеск; она сделала паузу, подчеркивая значимость своих слов.
– То есть?
– Именно. Нам надо расследовать это дело.
В ее голосе слышалось торжество, и мне захотелось рассмеяться до головокружения. Я всегда считала, что из нас двоих правильная – Шэрон. Тот факт, что она выразила желание изучить следующий пункт в списке, вызвал у меня ликование. Это сильнее сближало нас.
В ту ночь в моих снах Потрошитель уступил место силуэту маленького мальчика, прятавшегося за углами и в тенях. Кошмар резко разбудил меня, и я оглядела комнату, проверяя углы и тени в поисках присутствия ребенка-призрака. Но увидела лишь обычные очертания Уомблов[13]. В отличие от обоев Шэрон, мои не соответствовали моему вкусу, и мне совсем не нравился свой же выбор пятилетней давности. Не найдя ничего сверхъестественного, я забралась под одеяло с книжкой и фонариком и собралась читать, чтобы снова заснуть.
Несколько мгновений спустя, услышав медленный скрип, я поняла, что на самом деле меня разбудил тот, кто ходит по дому внизу.
Неожиданно я встрепенулась.
Если учесть, что туалет есть рядом с комнатой мамы и папы, ни один из них не мог спуститься вниз, чтобы воспользоваться туалетом или попить воды. Кроме того, папа говорил мне, что мама принимает особые таблетки, которые помогают ей спать таким глубоким сном, что ее из пушки не разбудишь. Он говорил мне это вскоре после того, как мама изменилась. В тот раз я забежала в их комнату, чтобы, как обычно, поиграть, и не смогла разбудить ее. Я тогда вышла в расстроенных чувствах.
Маловероятно и то, что это тетя Джин. Она спит внизу, в комнате в передней части дома, и я никогда не слышала, чтобы она выходила после того, как ее дверь закрывалась. Я села в кровати и выключила фонарик, передвинув кнопку медленно и осторожно, чтобы она не щелкнула. Замерла, как в игре «Музыкальные статуи»[14], – но слышала лишь пульсацию крови в теле.
Больше никаких звуков не было. Я подумала было, что ослышалась. Шэрон, когда я завтра расскажу ей, наверняка посмеется надо мной и назовет меня трусливой кошкой. Вероятно, история про маленького мальчика-призрака подействовала на меня сильнее, чем я ожидала. И тут, когда я уже собиралась снова свернуться клубочком и заснуть, меня остановили шаги в коридоре. Я опять резко села. Поддавшись импульсу, на цыпочках пробралась на лестничную площадку и затаила дыхание, услышав жужжание телефонного диска при наборе номера, а потом тихий голос папы. Я села на верхнюю ступеньку и напрягла слух. Разобрать мне удалось не все, потом я отчетливо услышала:
– Даже не знаю, что делать…
Я похолодела. Папа всегда знает, что делать. Ведь как все говорят: «Спроси у папы, он знает»… Я стала спускаться по лестнице, замирая на каждой ступеньке, чтобы убедиться, что меня не заметили. Как только слышимость стала хорошей, я села, вцепившись в балясину.
– Дела у нее неважно. Страшно утомляет. – Наступила пауза. – Не знаю, сколько я выдержу. – После еще одной паузы он сказал: – Мне нужно передохнуть.
Папа говорил серьезным тоном взрослого. Мне это не понравилось. У меня сжалось горло, когда я услышала его:
– Мы обсуждали, а вдруг переезд что-нибудь изменит. Уехать из Йоркшира. Но… – Он вздохнул так громко, что я услышала его вздох со своего места. – Это все равно не спасет нас от убийств, о которых талдычат по телику каждые пять минут.
Конечно. Речь шла о переезде. Обо мне. Папа знает о списке? Откуда? Разве он не понимает, что я занимаюсь этим именно для того, чтобы мы не переезжали? Мне показалось, что меня ударили в живот. Однажды в школе меня отругали за какую-то мелочь, и мистер Уэр посмотрел на меня свысока и сказал: «У твоих мамы и папы, барышня, проблем и без тебя хватает».
Я не знала, что он имеет в виду. Я только поняла, что чувствую разочарование. Словно в подтверждение его слов, мои глаза обжег стыд. Я медленно поднялась и стала подниматься наверх, сдерживая слезы до тех пор, пока не оказалась в своей комнате, где можно было безопасно плакать. Я лихорадочно дала себе слово больше не быть проблемой, а это означало, что надо прятать Список подозрительных вещей до того времени, когда мы поймаем Потрошителя.
Моего обещания хорошо себя вести хватило до тех пор, пока не представилась возможность узнать побольше о мистере и миссис Уэр. В субботу утром Руби устраивала в церкви кофепитие для местных мам. Оно было нацелено на сбор средств для игротеки, ею же и основанной, и она готовила и продавала торты на заказ. В помощь себе Руби позвала нас с Шэрон.
– Так, вы вдвоем будете обслуживать прилавок с тортами, – сказала она, и мы с готовностью согласились. Список давал нам повод покрутиться среди людей, а не сидеть в нашем крохотном пузырьке близких подружек. Я всегда предпочитала быть с Шэрон вдвоем, но никогда не спрашивала у нее, что предпочитает она. Руби оставила нас у большого длинного стола на козлах, уставленного тортами и булочками домашнего приготовления, чей аромат смешивался с затхлым запахом церкви, где всегда пахло так, будто она стояла запертой сотню лет, хотя ею пользовались каждый день.
– Говори ты, – сказала я Шэрон. – У тебя лучше получается. Я буду делать записи. – Я похлопала по блокноту, который, как всегда, лежал в переднем кармане рабочих брюк, сшитых для меня тетей Джин. У меня было несколько таких брюк разных цветов и фасонов, и все они были из мерных лоскутов, купленных у одного человека, торговавшего тканью на рынке.
Стоя вместе с Шэрон за столом в продуваемом сквозняком зале церкви, я наблюдала за тем, как люди улыбаются Шэрон. Одета она была красиво, в белую блузку с оборками – я бы такую испачкала за несколько секунд, – ее блестящие светлые волосы были собраны в пучки. Я опустила взгляд на свою мятую футболку и рабочие брюки и поняла: неудивительно, что она производит впечатление на людей, а меня не замечают.
Женщины и дети собирались группками, и шум усилился, когда в зал вплыла эффектная женщина в сопровождении угрюмого долговязого мальчишки, точной копии мистера Уэра. Женщины рядом со столом принялись пихать друг друга локтями, их голоса зазвучали приглушенно. Атмосфера в зале изменилась почти так же, как когда упоминался Потрошитель.
Я внимательно изучала женщину. Высокая и гибкая, с длинными золотистыми волосами, разделенными прямым пробором, она была одета в темно-синие джинсы и олицетворяла собой холодную элегантность. Мне сразу вспомнилась блондинка из «АББА», и я тут же влюбилась. Она была всем, чем мне хотелось бы быть и чем я не была. Она, кажется, была чем-то взволнована – даже это выглядело очень эффектно – и несколько раз обвела взглядом зал, прежде чем пройти к нашему столу. Мальчишка следовал за ней. Я повернулась к Шэрон, но та куда-то исчезла, поэтому именно мне пришлось, заикаясь, спрашивать, чем я могу помочь.
– Здравствуйте, барышня, – сказала она, улыбаясь. – Я ищу торт с надписью «Хейзел Уэр».
Она говорила без ровных, разболтанных интонаций, характерных для говора Западного райдинга, отчего казалась еще шикарней. Я стала оглядывать ряды тортов в поисках того, на котором должен быть приклеен листок с ее именем, и, воодушевленная ее дружелюбием, рискнула задать вопрос:
– Вы замужем за моим учителем?
Она улыбнулась:
– Если твой учитель – мистер Уэр из Бишопфилдской школы, то да. А ты?..
– Мив, – ответила я и протянула руку для рукопожатия.
– Мив, – сказала она, и мое имя прозвучало в ее устах очень экзотически. – Очаровательное имя.
Я распрямила плечи и, кажется, стала выше.
– Рада познакомиться с вами, – сказала я, так как откуда-то слышала, что так говорят вежливые люди. Хейзел Уэр определенно была вежливой.
Она протянула свою наманикюренную руку и пожала мою.
– Я тоже рада познакомиться.
Найдя ее заказ, я подала ей торт, отчаянно пытаясь придумать, какой бы вопрос ей задать, чтобы разговорить. Тут к ней подошла еще одна мама, и я отошла в сторону и навострила уши.
– Хейзел… как приятно видеть тебя. Я не знала, придешь ли ты, и рада, что ты здесь. – Она улыбнулась Хейзел, но ее улыбка получилась ледяной, натянутой. Она склонила голову набок, как будто выражая соболезнования в связи с чьей-то смертью.
– Как мило с твоей стороны, что ты подошла поздороваться, – сказала Хейзел. – И естественно, я пришла.
Ее слова звучали вежливо, голос был спокойным и мелодичным, как когда она говорила со мной, но в нем появилась твердость, которой не было раньше. Она обернулась, чтобы проверить, как там ее мальчик, а тот стоял, привалившись к стене, и, казалось, пребывал в других мирах; его голова была опущена, и волосы падали вниз, закрывая глаза. На вид он был старше нас на пару лет.
– Как дела? – спросила женщина сладким, как сироп, голосом, в котором присутствовала не понятная мне резкость.
– Замечательно, спасибо. Как всегда, вся в делах.
Я привыкла к тому, что взрослые ведут разговоры, в которых самое главное остается невысказанным, в моей семье такое случается постоянно, однако сейчас я не понимала, что здесь происходит. Хейзел кивнула в сторону мальчика.
– Кстати, о делах. Я веду Пола на встречу, так что мне пора идти. – Она отвернулась от женщины и посмотрела на меня, ее лицо при этом смягчилось. – Спасибо за помощь. Была рада познакомиться с тобой, Мив.
Не проронив больше ни слова, к явному шоку, отразившемуся на лице подошедшей к ней мамочки, Хейзел пошла прочь. Было совершенно очевидно, что таким внезапным завершением разговора, не дав никакой пищи для сплетен, она нарушила негласное правило Йоркшира. Я сглотнула, чтобы скрыть улыбку, которая могла бы только подстегнуть ярость. Мальчик неторопливо оторвался от стены и последовал за Хейзел, но, прежде чем он ушел, наши взгляды на мгновение встретились, и я увидела проблеск улыбки на его лице. Во мне что-то всколыхнулось. Я обнаружила, что стала еще выше, по телу разлилось тепло. Но я не успела проанализировать свою реакцию, потому что он уже был далеко.
Когда вернулась Шэрон, я ввела ее в курс дела и попросила слушать болтовню других мам на предмет информации об Уэрах. Вскоре мы наткнулись на золотую жилу. Женщина, остановившаяся поговорить с Хейзел, подошла к маленькой группке мамочек, пивших чай и выглядевших теми самыми взрослыми женщинами, которых я привыкла видеть. Вязаные юбки, загорелые ноги, на волосах перманент или укладка. Их, в том числе и тетю Джин, можно было встретить в парикмахерских на Хай-стрит; они сидели под огромными колпаками и походили на ряды штурмовиков, защищавших наш город от вторжения. Никакой экзотики, как у Хейзел, в них не было.
– Удивляюсь, как у нее хватило наглости показаться на люди, – сказала одна.
– Ой, да она же бесстыжая.
– Потаскуха, – сказала еще одна под одобрительный ропот остальных; потом все зашушукались, вспомнив, что рядом дети. – Но это правда, – настаивала она.
Я обнаружила, что не единственная подслушиваю разговор. Неподалеку стояла Руби и внимательно наблюдала за женщинами. Она раскраснелась, ее глаза блестели. В ее немигающем взгляде было что-то тревожное.
Развод был для нас с Шэрон совершенно новым понятием. Почти у всех, кого мы знали, родители жили в браке, и мы до недавних пор полагали, что у всех есть мама и папа и что родители женаты. Однажды – это было еще в младшей школе – в разделе урока «Новости» (на котором мы писали сочинение о том, как провели выходные, и рисовали картинки) один мальчик из нашего класса написал, что навещал отца в его новой квартире. Мы все смеялись над ним, решив, что он что-то напутал. Учительница объяснила нам, что такое развод, и сказала: «Иногда у мам и пап не складываются отношения, поэтому они живут раздельно». Она назвала такие семьи «разбитыми».
Я никогда не задумывалась о том, что в жизни нужно, чтобы у родителей складывались отношения. После того как мама замолчала, мы просто приспособились. Тетя Джин готовила, убиралась и говорила мне, что делать, а папа занимался практическими вещами. Я же просто старалась не нуждаться в маме. Я и представить не могла, что может быть так плохо, что от раздельного проживания станет лучше. Возможно, моя семья и распалась бы, но мы склеили ее самодельным клеем – во всяком случае, на данный момент. Я задалась вопросом, что такого могло произойти, чтобы поставить Уэров перед выбором такого рода.
Любопытно, но то, что мы услышали, не навело нас на мысль, что главный злодей этой истории – наш подозреваемый мистер Уэр. Как раз напротив, создалось впечатление, что вся вина лежит на миссис Уэр. Передо мной и Шэрон встал вопрос, что такого она натворила, чтобы он впал в ярость и захотел мстить всем женщинам. Обдумывая все это, я вдруг вспомнила, что было использовано слово «потаскуха». Я не раз слышала, как это слово употребляли в отношении проституток, которым отдавал предпочтение Потрошитель. Неужели Хейзел – одна из «этих женщин»? Если так, то возможно ли, что мы действительно что-то нащупали?
– Что будем делать дальше? – спросила Шэрон.
– Дай подумать, – сказала я. – А пока в следующий четверг, когда я приду к тебе на чай, давай сходим на фабрику. – Шэрон никогда не приходила ко мне на чай, это даже не обсуждалось. Откуда-то она знала, что в нашем доме не принимают гостей, и была так добра, что не спрашивала почему.
Утреннее кофепитие закончилось, и мы помогли Руби собраться. Оставшаяся часть дня была в нашем полном распоряжении.
– Давай зайдем за Иштиаком.
Предложение Шэрон заставило меня сжаться. Я так и не придумала, как рассказать ей о том, что случилось в школьном коридоре; может, сейчас мне представится возможность загладить свою вину…
– Давай, – сказала я, стараясь вложить в интонацию чуть больше бодрости, чтобы скрыть свою неуверенность перед встречей с ним.
Каждый мой нерв звенел от напряжения, когда мы шли к дому мистера Башира, а когда он взял меня за подбородок, мне стало еще хуже.
– Необыкновенная парочка, – сказал он, Шэрон громко засмеялась, а я ответила слабой полуулыбкой. – Иштиак в доме.
Глаза Иштиака загорелись при виде Шэрон, потом, когда его взгляд остановился на мне, он вежливо кивнул, как будто мы только что познакомились. Я поморщилась. В комнате был включен телевизор, на маленьком столике была разложена, как я поняла, шахматная доска. Увидев возможность, я сказала:
– Ты умеешь играть?
Мой вопрос был встречен показным закатыванием глаз и «естественно».
– А можешь научить нас? – с энтузиазмом спросила я. Я обожала еще один фильм с Джеймсом Бондом, «Из России с любовью», и там один злодей был гроссмейстером. Игра продолжала пленять меня, хотя я уже и отказалась от идеи шпионских заводов в Йоркшире.
– Ой, да, пожалуйста, – добавила Шэрон.
– Ладно, – сказал Иштиак, его голос был серьезным и командным. – Садитесь.
В течение следующего часа я увлеченно наблюдала, а Иштиак, разыгрывая шуточную партию против нас двоих, показывал нам каждую фигуру на доске и рассказывал, как они ходят. Раньше я никогда не слышала, чтобы он так много говорил, и меня он просто заворожил. Молчание Шэрон свидетельствовало о том же. В мягкой четкости его голоса и в напряженности его взгляда было нечто, что означало: у нас нет иного выбора, кроме как слушать и учиться.
– О нет… – Шэрон посмотрела на свои часы через некоторое время после начала игры. – Я опаздываю. – Она вскочила. – Я обещала быть дома в пять. Ты со мной или остаешься? – обратилась она ко мне.
Я перевела взгляд на Иштиака, он пожал плечами.
– Я остаюсь, – ответила я.
Уход Шэрон разрушил очарование шахмат. Мы повернули головы к телевизору, который все еще работал фоном. Шла программа «Трибуна», и только что начался репортаж о крикете. По негласной договоренности Иштиак подошел к телевизору и прибавил звук, и мы сидели в дружеском молчании, пока я не сказала:
– Прости меня.
К моему удивлению, Иштиак громко рассмеялся.
– Может, когда-нибудь мы пойдем погулять, и у тебя не будет поводов для извинений.
Я поймала себя на том, что по какой-то причине тоже смеюсь; смех бурлил у меня в горле, пока я не зафыркала, стараясь перевести дух. С Иштиаком творилось то же самое; с каждой новой волной смеха он хлопал себя по коленям. Мы хохотали так громко, что в конечном итоге к нам заглянул мистер Башир, качая головой и улыбаясь. Его появление вызвало у нас новый приступ смеха. Наверное, именно тогда я поняла, что Иштиак простил меня и что он гораздо лучше меня.
В тот четверг, когда мы пили чай у Шэрон, домой пришел Малколм. Он много разъезжал по работе и часто отсутствовал, так что его присутствие в нашей жизни было редким и ценным. Каждый раз, когда Малколм появлялся дома, он громогласно объявлял: «Привет, дорогая, я дома» с наигранным американским акцентом, который вызывал у нас смех, едва он открывал дверь. Сначала он поцеловал Руби, потом прижал к себе так, что ее голова оказалась у него под подбородком, и втянул в себя воздух, как будто вдыхал ее аромат. Я наблюдала, как она выкручивается из его объятий, отчасти смеясь, отчасти сердясь. Затем он обнял и закружил Шэрон и поцеловал ее в лоб со словами: «Как поживает моя любимая девочка?»
Малколм выглядел точно так же, как американские папы в телевизионных фильмах, которые нам разрешалось смотреть, когда я приходила к ним, – подтянутым, умным и красивым. Так что, когда он мне подмигнул, взъерошил волосы и сказал: «А как поживает моя вторая любимая девочка?», я дико покраснела и почувствовала, будто горю. Мне всегда казалось, что Шэрон, ее дом и семья напоминают раскрашенный в цвета «Техниколор» стоп-кадр из «Волшебника из страны Оз» – яркий, сочный, полный жизни. В то время как моя семья напоминала черно-белый, выцветший и потертый, напрочь лишенный красок.
Допив чай, мы спросили разрешения погулять. Я не привыкла к такому. Я приходила и уходила, когда мне хотелось, – так повелось в моей семье, вернее, так предпочитала тетя Джин, чтобы я не мешалась у нее под ногами.
– Ладно, девочки. Только вернуться вы должны до темноты. И обязательно наденьте куртки, – сказала Руби.
Получалось, что в нашем распоряжении два часа.
День, начавшийся солнечной погодой, перетек в холодный, ветреный ранний вечер. Мы застегнули свои куртки; Шэрон, ежась, даже накинула капюшон. Путь до Хили-милл пролегал по менее знакомым улицам в промышленной части города, застроенной новыми серыми фабриками и складами, выглядевшими еще более мрачно, чем заброшенные здания, которые они заменили. Все то, что современный мир добавил к ландшафту, ни в коей мере не улучшило его. Лучшим в нашем городе было то, что было здесь до войны. До обеих войн. Все самое красивое было построено задолго до моего рождения.
Мы подошли к фабрике. Небо затянули тучи, а когда мы свернули на Хили-лейн, пейзаж вокруг с угрожающе возвышающимся на фоне неба фабричным зданием стал напоминать черно-белые фото викторианских улиц. Не хватало только поднимающегося вверх дыма, чтобы перед нами предстала одна из картин Лаури с «дымными столбами», как в песне про спичечных людей и спичечных кошек и собак[15], которую пела мне на ночь мама.
Здание было высоким, в четыре этажа, с узкими окнами и выцветшей трафаретной надписью на кирпичах фасада: «Хили-милл, производство тканей из переработанной шерсти». Я вспомнила о том, что всякий раз говорила тетя Джин, когда в нашей жизни сгущались тучи: «Проблемы на ткацкой фабрике». Может, поэтому фабрики ассоциируются у меня с плохим?
– Давай поищем вход, – сказала я, громкостью пытаясь скрыть дрожь в голосе.
– Ш-ш, – сказала Шэрон, демонстративным жестом прижимая палец к губам и оглядываясь.
Мы обошли здание. Граффити и таблички «Опасно для жизни. Входа нет» на стенах дополнялись кислым запахом застоявшейся мочи. Все окна были заколочены, кроме одного, разбитого, но оно было слишком высоко, чтобы можно было до него дотянуться.
Наконец мы нашли проход, через который добрались до задней части здания, где узкие черные кованые лестницы обвили стену, как плети плюща. Мы подняли головы и стали смотреть вверх. На втором этаже я заметила пожарный выход, двери которого не давала закрыться тонкая деревяшка. Должно быть, именно через него в здание забрались Ричард и Нил. Я заранее заготовила легенду и захватила с собой коробку мелков. Шэрон взяла один и принялась рисовать на бетоне «классики», я же обходила территорию в поисках признаков жизни. Если нас застукают, мы с невинным видом заявим, будто искали подходящий камень в качестве биты для игры. Взрослые же не знают, что мы уже выросли из «классиков». Мой опыт подсказывал, что взрослые всегда считают, будто я слишком мала для всего интересного и уже слишком стара для всего, что приносит мне утешение.
Убедившись, что вокруг никого нет, я вернулась к Шэрон и сказала:
– Думаю, всё в порядке.
Она посмотрела в небо, где над нами нависали тучи.
– Пойдем внутрь вместе?
Шэрон кивнула, и я сообразила, что с того момента, как мы подошли к фабрике, она не произнесла ни слова.
– Ты в порядке? – спросила я.
Шэрон не ответила и стала подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась приоткрытая дверь. Наши шаги громко стучали по железу. Я достала фонарик, открыла дверь, и мы оказались внутри. Открывшаяся перед нами картина напомнила мне, как мы в школе пели гимн и в нем говорилось о «мрачных сатанинских фабриках»[16]. Повсюду стояли старые ржавые станки, покрытые паутиной, как скелеты – истлевшей одеждой. Мое сердце забилось где-то у горла, и я взяла Шэрон за руку.
– Не бойся, – сказала я, но дрожь в голосе выдавала мой страх.
– Я не боюсь! – прошипела она, вырывая свою руку.
Я направила на нее фонарик. Неужели ей не страшно так же, как и мне? Но когда я в свете фонаря увидела ее светлые широко распахнутые глаза, поняла, что она просто притворяется, как и я. Я опять протянула ей руку, и она взяла ее. Мы крепко держались друг за друга.
Чтобы понять, что собой представляет помещение, я обвела фонариком выщербленные стены и потолок, где тянулись и пересекались трубы и балки. Я представила, как под этим потолком мужчины и женщины трудятся на уже замолкшем оборудовании. Те самые люди, которые переместились в Бюро по трудоустройству, где теперь работает тетя Джин.
Я только раз видела, как тетя Джин плачет. Это даже нельзя было назвать плачем; это было скорее наблюдение за тем, как человек ведет безмолвную борьбу с эмоцией, которую удается быстро одолеть. Она тогда рассказывала, как сильно изменился ее отец – мой дедушка – после закрытия фабрики. Мне стало неуютно, когда я обнаружила, что у тети Джин есть эмоции.
«Тете Джин очень тяжело, – сказала мне тогда мама. – Она жила здесь еще в те годы, когда нашему городу было чем гордиться. Еще до того, как он сник и стал стыдиться самого себя. Это очень больно – видеть его таким, когда знаешь, каким он был».
Все звуки на фабрике усиливались – от скрипа усталых костей старого здания до ритмичного «кап-кап-кап» какой-то жидкости – и эхом отдавались от стен. Мне даже показалось, что слышу шуршание мышей или крыс, однако я отогнала эту мысль, посветив фонариком из стороны в сторону, как в полицейских сериалах по телевизору.
Каждый наш шаг сопровождался стоном пола, и я прикидывала, как будет лучше: освещать фонариком путь впереди или светить под ноги, чтобы мы никуда не свалились. Все предостережения взрослых вдруг оказались оправданными. Я почувствовала, как Шэрон сжала мою руку, когда снизу донесся громкий стук. Мы замерли и затаили дыхание; я выключила фонарь. Ни звука. Наверное, это ветер, решила я, но вспомнила свое ощущение, когда мне показалось, что за нами наблюдают у углового магазина. Ощущение было физическим, как ожог крапивой.
Я опять включила фонарик, и мы двинулись вперед и стали высматривать что-нибудь подозрительное; луч света скользил по полу, как луч маяка – по морю. Я старалась не смотреть на блики и тени на стенах, дабы в моем сознании не формировались какие-нибудь картинки. Мы искали тела, а не привидения. Мы на цыпочках крались вперед, оценивая безопасность каждого шага, и резко остановились, когда пол буквально содрогнулся от громкого удара.
Кроме нас, на фабрике был кто-то еще.
Тут же в моем сознании всплыли все истории о привидениях. Я представляла, как буду иметь дело с реальным человеком с молотком в руке, но не думала о том, что мы будем делать, если столкнемся лицом к лицу с призраком. Я заскрежетала зубами, чтобы не заговорить.
Удар превратился в тяжелые шаги. Это были не шаги маленького мальчика. Потом я услышала жутковатое веселое насвистывание. Не знаю, почему мы не побежали. Вместо этого стояли, будто приросли к полу, и слушали, как «Ты мое солнышко» эхом разносится в темноте. Эту песню мама тоже часто напевала мне, и сейчас обстоятельства сделали ее звучание зловещим.
Звук приближался, на другом конце помещения стали появляться отблески света, и наконец призрачное существо появилось в поле нашего зрения и оказалось мужчиной в куртке со значком, а вовсе не призрачным видением. Он шел в нашу сторону, и я видела, что его голова качается. Мы так и не сдвинулись с места.
– Говорить буду я, – прошептала Шэрон. – Простите нас, сэр, – сказала она, глядя в пол. Я последовала ее примеру и тоже опустила глаза.
– Эй, а что вы тут делаете, черт побери? Вы что, не знаете, что здесь опасно? – спросил мужчина. – Ну, выкладывайте! – добавил он, так как мы молчали.
– Мы пришли сюда, потому что у нас в школе проводится один проект, – сказала Шэрон, поднимая на него распахнутые глаза. Ложь слетела с ее губ очень легко, как будто лгать было для нее самым естественным делом.
– Это так? – сказал он. – Не поэтому ли я на прошлой неделе поймал тут двоих молодых людей вашего возраста?
Наверняка Нила и Ричарда. Мы обе кивнули. Он пробормотал что-то похожее на «чертовы учителя» и посветил фонарем нам в лица.
– Вы хотите узнать, что на самом деле происходит в зданиях вроде этого, а не те чертовы сказки, что вам рассказывают в школе.
Мы заморгали от яркого света и посмотрели в пол. Я обнаружила, что от слова «чертовы» мне хочется засмеяться.
– Между прочим, здесь погиб один парнишка. Спросите об этом у своих учителей. Спросите их о Джоне Харрисе. Его задушили именно в этом помещении.
Мы с Шэрон переглянулись.
– Иногда можно услышать стук его деревянных башмаков.
Тут я вздрогнула. Нил и Ричард рассказывали, что слышали именно стук деревянных башмаков. Может, это вовсе не миф.
– А теперь вы можете дать мне слово, что я больше вас тут не встречу? Или мне надо поговорить со старшими? – спросил мужчина, опять светя фонарем нам в лицо.
– Нет, сэр, – хором ответили мы.
– Тогда пошли отсюда.
Шэрон сразу отправилась домой, а я еще была не готова к возвращению, мое сознание было переполнено драматическими событиями дня. Поэтому я пошла к Баширам и там успокоилась за игрой в шахматы с Иштиаком, так что, когда собралась идти домой, была готова к молчанию.
К моему приходу тетя Джин давно вернулась с работы, а это означало, что ее шумная и усердная борьба за порядок уже сменилась спокойствием. Я с удивлением обнаружила, что мама тоже внизу и даже не в ночнушке, хотя толстый свитер и юбка были ей велики.
«Интересно, – подумала я, – как она отреагирует, если я расскажу ей о фабрике и о песне, которую насвистывал дядька». Меня так и подмывало спеть ее и посмотреть, долетит ли песня туда, где находится мама. Но мысль о том, что реакции может и не последовать, причиняла боль, поэтому я прошла прямо на кухню, где запах сосисок в тесте говорил о том, чего именно я лишилась за чаепитием.
Едва я вошла, ко мне резко повернулась тетя Джин; с лопаткой в руке она напомнила мне ковбоя, вытащившего пистолет.
– Даже. Не. Думай, – сказала она, и я поняла, что слева от меня на колченогом желтом столе стоит тарелка с остатками. Я тут же ощетинилась и уже собралась пылко заявить, что даже не знала об их наличии, когда наше внимание отвлекли звуки открывшейся и закрывшейся двери и тяжелых шагов моего отца, который, по-видимому, возвращался домой из паба. Он тоже прошел прямиком на кухню, как и я, идя на запах, и взял одну сосиску, к моему возмущению и к ужасу тети Джин.
– Остин! – сказала она. – Ты же не дитенок.
Так как тетя Джин довольно часто говорила это моему папе, я знала, что это йоркширский вариант «ты хуже ребенка». Я всегда считала несправедливым, что являюсь мерилом для всего плохого, но не стала спорить, потому что в этот момент мы снова почти ощущали себя семьей.
В пятницу после школы под предлогом, будто надо делать домашнее задание, мы отправились в библиотеку в расчете найти историю о Джоне Харрисе. Библиотека в нашем городе расположена в еще одном великолепном викторианском здании. Я часто пряталась в ее стенах, когда погода была не для прогулок или атмосфера в доме становилась слишком тяжелой. В библиотеке на меня нисходило спокойствие, не одиночество. Я и Шэрон познакомила с радостями, что дарит библиотека, и мы стали ходить туда вместе, испытывая к этому учреждению то же благоговение, что и к церкви.
В этот раз за стойкой был незнакомая женщина, моложе строгих библиотекарей, с которыми мы обычно имели дело. Склонив голову, с напряженным лицом и нахмуренными бровями, она проштамповывала книги и складывала их в стопку. При нашем появлении женщина подняла голову; бледная до голубизны кожа придавала ей призрачный, сверхъестественный вид.
Она сначала посмотрела на Шэрон, потом на меня и улыбнулась. При этом ее лицо полностью преобразилось. Женщина стала выглядеть так, как, по моим представлениям, должны выглядеть пикси и эльфы из моих книг Энид Блайтон: маленькими, с изящными чертами, блестящими зелеными, как у Одри Хепбёрн, глазами. Судя по табличке, звали ее миссис Эндрюс. Я тут же прониклась к ней симпатией: она казалась мне ребенком, вселившимся в тело женщины.
– Чем могу вам помочь, барышни? – спросила она.
Я пихнула локтем Шэрон, чтобы она выдала нашу заготовленную легенду. После похода на фабрику мы договорились, что я буду думать, а она – говорить.
– Нам задали домашнее задание по фабрике, и мы ищем историю о Джоне Харрисе и Хили-милл, – сказала она. – Вы поможете нам?
Брови мисси Эндрюс снова сошлись на переносице, и она посмотрела на нас так, будто хотела еще что-то спросить, но вместо этого повела нас в секцию местной истории. А после недолгих поисков оставила нас с книгой, открытой на странице с заглавием «Повесить Палмера».
– Если что-то будет непонятно, подходите и спрашивайте, – сказала миссис Эндрюс, уходя к своей стойке. Я заметила, что она то и дело поглядывала на нас, пока мы читали.
Повесить Палмера
В 1856 году в Стаффордской тюрьме был повешен доктор Уильям Палмер (убийца, известный как Заключенный из Рагли). Дело было названо «процессом века», и на его казнь пришли посмотреть более тысячи зрителей. Воспоминания, песни и истории о его убийствах дошли и до маленького йоркширского городка, в частности до мальчишек, одним из которых был двенадцатилетний Джон Харрис.
Мальчики придумали игру под названием «Повесить Палмера» и постоянно играли в нее в здании фабрики, где они работали. Однажды во время игры, Джона, которому досталась роль «Палмера», привязали к крану с паровым приводом. Когда работник фабрики, находящийся вдали от крана, привел механизм в действие, Джон был задушен. Его отвезли в больницу, но он умер четыре дня спустя. Его друзей обвинили в непредумышленном убийстве. Позже их признали невиновными, однако трагедия породила бесконечное количество историй о призраках и строгие предупреждения не играть в зданиях фабрики и на оборудовании.
От моего внимания не укрылась ирония, что трагедия случилось с мальчиками, одержимыми убийцей, и я решила пока не вычеркивать фабрику из списка. Я чувствовала, что наше расследование там еще не закончено.