Как только за Костей захлопнулась дверь, Саша встала, быстро оделась и собрала Андрея. Первый автобус в «Лесную сказку» отправлялся в восемь часов, и уже была половина, а ей еще нужно было успеть добраться до автостанции и купить билет. Она волновалась, что не успеет, что то, к чему она готовилась несколько дней, не случится. Но, может, это и к лучшему, думала она, что Костя задержался, что ей пришлось ждать, а он не торопился будто специально и теперь она опаздывает, может, ей не нужно туда ехать, может, она бросается в крайности. Но разве не крайность, что всего несколько дней назад она готова была сойти с ума от бессилия, равнодушия мужа, от отчаяния и безнадежности, от приговора врачей, что Андрей никогда не сможет двигаться, если только не чудо? Ведь, кроме него, не осталось ничего, совсем ничего, больше не за что зацепиться. Вот почему она поехала тогда к отцу в «Лесную сказку» сама не своя, словно без чувств, без памяти, будто кто-то ее вел, будто это было последнее место, ее последняя надежда. Так что, может, и сейчас стоит поехать, стоит сделать еще один шаг, попытаться успеть, потому что все равно хуже быть не может. Если она не успеет, значит, не успеет, но она должна сделать все возможное хотя бы потому, что они с Настоятелем договорились и он ждет ее, хотя бы потому, что отец постарался и все подготовил и она не может подвести его.

Она выскочила на улицу и взяла такси до автостанции. Ехала по городу, который еще не проснулся, не узнавала его пустым и серым и благодарила его за то, что он был с ней заодно, за то, что он решил сохранить ее тайну в своей тишине, чтобы она не расплескала ее, глядя на его суету, и потому не выпускал на свои улицы никого, удерживал их всех в душевых, на кухнях, в прихожих, чтобы она успела, пока дороги свободны, чтобы она сохранила в своих мыслях страх и волнение перед тем, что ей предстоит.

Она купила билет и села в автобус с еще несколькими сонными попутчиками. Автобус тронулся, и они выехали за город. Андрей спал у нее на руках. Она дрожала, но не могла понять отчего: от волнения, или от утренней прохлады, или от того и другого. Когда отец рассказывал ей о Настоятеле и о Свидетелях, она относилась к этому несерьезно. Это была его жизнь, неизвестная ей, жизнь, в которую он ее не посвящал, и теперь, много лет спустя, когда она сама попросила убежища, перед ней открывались ворота нового мира, о существовании которого она даже не подозревала, которого она боялась. В первый же миг, когда отец познакомил ее с Настоятелем, она почувствовала его силу, которая может примирить ее с жизнью, успокоить ее. Да, она должна была к этому прийти сама, ведь нельзя заставить человека верить, нельзя насильно привести его в церковь, потому отец и не уговаривал ее раньше, потому и сам стал Свидетелем только после смерти ее матери, которую она не знала и не помнила, а значит, и Настоятель, воспитывавший отца с детства, не заставлял его насильно верить в своего Бога. Отец сам пришел к этому, сам захотел и был счастлив вернуться в «Сказку», когда Саша с Костей поженились. Значит, все будет хорошо, успокаивала она себя, это добровольно, это по моему собственному желанию. Я смогу.

Впрочем, ее пугала не сама церковь, не ее прихожане, она боялась того, что никогда прежде не доверяла чужому человеку свои тайны и мысли – и вот теперь, когда ее посвятят в Свидетели, она должна открыться. Никто, конечно, не будет вытягивать из нее признания, она должна сделать это сама, иначе нет смысла. Это ее первая Исповедь, а значит, она должна рассказать все, очиститься от того, что в ней живет, что в ней накопилось. Кто знает, поехала бы она когда-нибудь в «Сказку», если бы была счастлива с Костей, если бы Андрей родился здоровым… Нет, она продолжала бы жить, не зная, что есть нечто большее ее самой.

Саша составила список своих грехов: он лежал в правом кармане ее брюк, обжигая бедро. Она несколько раз репетировала в уме, как достанет его из кармана и будет читать, дополняя своими словами, расшифровывая свои тезисы. Хотя лучше все сказать наизусть, ведь она столько раз повторяла этот список. Но как только представляла себе, что начнет говорить, то обязательно собьется, ей не хватит мужества произнести вслух, слишком много всего она успела натворить в этой жизни, так что придется читать, но она должна вынести это испытание, должна проговорить, чтобы своими ушами услышать то, в чем оправдывала себя все эти годы. И даже если Бога нет, если никто ей не поможет, то, по крайней мере, она освободится от того, что у нее на душе, и это будет осознанно и разумно, потому что лучше знать себя, чем жить в неведении, а это поможет, это уже помогло, когда она составляла этот горький список поражений своей души.

Она прикоснулась к карману, чтобы потрогать листочек, но карман был пуст. Саша испугалась, еще раз проверила карманы, затем стала судорожно искать в сумочке, но не нашла, и ее охватило отчаяние, что без шпаргалки она не справится. Она снова засомневалась, сможет ли, но обратного пути уже не было: автобус шел в один конец. Она попыталась успокоиться и проговорить все еще раз. Ведь это единственный выход, единственный выход, единственный.

Надо только попросить, чтобы при этом не было отца, пусть кто угодно, но только не он. Он не должен знать, что творится у нее на душе, ведь она согрешила и против него, но попросила прощения – и этого достаточно. Ему необязательно знать, что она презирала его за трусость, за эту его выходку с машинкой, за то, что он бросил все, замкнулся и уехал в «Сказку», молча согласился на ее брак. Теперь она не винит его, она виновата в этом сама. Она согрешила, это безусловно, она была малодушной; она поддавалась на провокации мужа и отвечала ему тем же; она виновата в том, что начала жить с ним до свадьбы, была ослеплена этим; виновата в том, что сквернословила, чревоугодничала, пьянствовала, обзывала его, била его, не контролировала себя, свой гнев, обрушивала на мужа всю мощь этого гнева, не думала о ребенке, доводила себя до истерики… Что же дальше по списку? Пытаясь вспомнить, она почувствовала, что все, что говорит, звучит фальшиво, списано у кого-то, не ее. Ей стало стыдно, неловко за себя, как будто в ней жили два человека, один из которых обманывал другого. Но она справилась и с этим и подумала, что, если Бог есть, Он поможет, Он подскажет, какой список зачитать: тот, что она написала и вызубрила, или тот, что не может произнести даже для себя, ведь что-то сидит в ней, она чувствует, что-то внутри ее есть, оно мешает ей открыться, поверить, признаться себе в том, что она сделала или не сделала. Бог поможет. Нужно только попробовать, раз она смогла опуститься на дно своего безумия, раз она родила ребенка, но не дала ему права на полноценную жизнь, то сможет и сказать, пусть все узнают, как она безумна, пусть показывают в нее пальцем, ей уже нечего терять. Наверное, так и приходят к Богу, приходят, когда нечего терять, когда познают это, когда все меркнет перед тем, что ты погубил другого человека, и ты понимаешь, что, даже имея все блага в этой жизни, терять тебе нечего. Пусть раздерут ее на куски, пусть ненавидят и презирают ее, она заслужила это. Даже если это не поможет, даже если она не поверит в их Бога, даже если все эти люди останутся ей чужими и она больше никогда не вернется туда, пусть будет так, она все равно попытается открыться, перешагнуть препятствие, которое мешает ей услышать себя. Главное – начать, пусть даже по списку, а дальше Он поможет.

Автобус остановился у «Лесной сказки». У ворот Сашу ждал отец. Он был одет во все белое: брюки, рубашка, повязка на голове, как будто для него было праздником то, что лишало ее сил. Он взял Андрея на руки и повел их к домику Настоятеля.

Настоятель жил отдельно от всех стариков пансионата, в глубине леса. Здесь не было ни церкви, ни прихода. Свидетели собирались по воскресеньям в актовом зале. Церемония посвящения проходила в гостиной Настоятеля. Это было таинство, на которое приглашались несколько главных Свидетелей. У них было право вместе с Настоятелем слушать первую исповедь тех, кто приходил в церковь. К дому вела усыпанная цветами тропинка. Перед входом Сашу встречал сам Настоятель и еще несколько человек. Все, как и ее отец, были одеты в белое, но Настоятель вместо брюк носил плотную юбку до пола. Он обнял Сашу искренне и тепло. Затем к ней подошла женщина с грубым мужским лицом, улыбнулась, повязала на ее пояс белый платок и аккуратно вложила за ухо бутон лилии.

Вошли в дом. В гостиной курился ладан, стены были украшены цветами. Свидетели сели в широкий круг на полу посреди гостиной, Настоятель разместился в центр круга, а затем жестом пригласил Сашу занять место напротив него. Он сказал, что ее отца на церемонии не будет, что родственникам не стоит знать, что на душе у их близких, это исповедь Богу, а не извинения перед родными. Затем он произнес короткую молитву и накрыл Сашу пологом своей широкой юбки.

Ей вдруг показалось, что она под чьей-то невидимой защитой, спрятанная от всего мира, в темноте, как в детстве, когда она укрывалась отцовским одеялом с головой от своих страхов, своих воображаемых преследователей, она закрыла глаза и успокоилась. Но сердце ее продолжало бешено биться, и она подумала, что не сможет сказать ни слова, ей не удастся даже разомкнуть губы. Она услышала, как заговорил Настоятель, полушепотом, спокойно и твердо. Он сказал, что рад ее видеть, затем обнял и сказал, что она хороший человек, очень хороший, и она тут же разрыдалась, из нее вырвалась вся ее боль, которую уже ничто не могло сдержать.

Она говорила громко, сквозь слезы, взахлеб, почти кричала, что ей хочется снять с себя кожу, содрать ее вместе со всей прошлой жизнью, уничтожить себя за то, что она сделала. Ведь это невыносимо, когда ни в чем не повинный человек, младенец, уничтожен тобой, твоим безумием и злостью! Как же это страшно! Как же это страшно, Господи! Может ли простить ее Бог, хватит ли этого дурацкого списка, который она вызубрила, чтобы покрыть этот грех, Господи? Нет, нет! Не хватит никогда! Всей ее жизни не хватит, чтобы искупить его! Тысячи жизней не хватит, чтобы искупить его! Она всегда будет чувствовать себя виноватой! Это убивает ее! Изматывает ее! Андрей, прости меня, прости меня, прости! Господи, прости меня! Она кричала, что не знает, как жить дальше и есть ли в этом смысл, кричала, что ненавидит себя, что, если бы только было возможно вернуться назад, она не хотела бы Андрея не потому, конечно, что не любит его, она безумно его любит, но он страдает, страдает из-за нее и обречен страдать всю свою жизнь. Кричала, что, наверное, не имеет права так говорить и ненавидит себя за эти мысли, но не знает, что с этим делать, она совсем запуталась! И это ужасно! Ужасно! Чувствовать, что ты не в силах исправить, изменить того, что сделал, и это чувство непоправимого, того, что нельзя искупить, загладить, пожирает ее! Но самое главное – она ненавидит своего мужа, желает его смерти, не любит его и знает, что он не любит ее, и эта пустота, жуткая пустота разъедает всю ее любовь к Андрею, уничтожает ее, делает бесполезной, бесплодной, как и ее собственную жизнь! Прости меня, Господи, за мое отчаяние! Господи, прости меня за мою нелюбовь, прости меня за то, что я натворила! Прости, прости, прости!

Она рыдала в объятиях Настоятеля, не могла остановиться, пока не обессилила, не выплеснулась вся, без остатка, и наконец затихла. Она не смела пошевелиться, ждала своего приговора. Настоятель снял с нее полог юбки, поднял с пола и обнял: «Моя хорошая! Искренняя, добрая!» И больше ничего. Она снова заплакала у него на плече, но на этот раз тихо, как будто примирилась с тем, что с ней происходит.

Настоятель взял ее за плечи, посмотрел в глаза, улыбнулся и сказал, что несколько месяцев назад ему подкинули новорожденную девочку, оставили сверток прямо у порога, без записки и имени, и теперь, когда все формальности улажены, он счастлив, что обрел дочь и еще одну, ее, Сашу, и что церемония посвящения будет самой желанной, потому что она будет для троих самых близких ему людей.

Сергей Николаевич принес Андрея и смотрел, как Настоятель, Саша с Андреем на руках, женщина с грубым мужским лицом с еще одним младенцем и несколько Свидетелей вошли в дом и закрыли за собой дверь. Он был счастлив. Он подумал о том, что когда-то и его сюда принесли, как эту девочку, только ему было десять, вспомнил, как не мог примириться с этим, как ссорился с Настоятелем, как убегал несколько раз, но его всегда возвращали, и как он ушел отсюда уже взрослым. Подумал о том, как он метался долгие годы, пока снова не вернулся сюда и не обрел покой. И еще он подумал, что ради этой минуты он ничего не хотел бы изменить в своей жизни, потому что ее, эту минуту, требуют прошлое, настоящее и будущее – Настоятель прав.

Когда Сережа (Сергей Николаевич) появился здесь в первый раз, то был полон ненависти, не был готов принимать то, что дала ему жизнь; он хотел бороться, и это не давало ему покоя. Он смотрел на стариков, которые окружали его, и думал, что каждый из них ждет конца, потому что они обессилели, запертые здесь, потому что все, чего они ждали от жизни, не случилось, и надежда их остыла, и даже тщетные попытки Настоятеля разогреть эту надежду своими проповедями превратились для них не больше чем в развлечение, досуг, который они проводят с таким же энтузиазмом, с каким ходят на процедуры. Он не был готов это понять и сделаться таким же.

Ему казалось, что каждый из них мечтает о стихийном бедствии, которое обрушится и уничтожит «Лесную сказку», прекратит их жалкое существование и не оставит даже намека и повода думать о том, что здесь хоть что-то было. И когда их тела начинали нестерпимо ныть, он слышал их крики и радовался за них, что вот-вот наступит их конец, но санитарки успевали, медсестры справлялись и вливали в них все новые и новые лекарства, которые заставляли жалобно биться сердца стариков, отсрочивая их ожидание. Он ненавидел это место. Ему казалось, что Настоятель своими молитвами и проповедями о жизни, ее силе, о Боге и Любви только противоречит всему, что здесь происходит.

Но теперь, когда он снова вернулся в «Сказку», он понял, чего ждут старики, потому что сам стал одним из них. Они ждали того же, что и он, когда ему было десять, чего он наконец дождался. Они ждут, что к ним придут, их попросят о помощи, им скажут «прости», их обнимут, дадут им понять, что они нужны.

Домой Саша ехала на последнем автобусе, снова он был полупустой, снова прохлада врывалась в форточку, но не беспокоила ее. Она смотрела на мелькающие тени деревьев, из-за веток которых еще пыталось пробиться закатное солнце, и не могла ухватить ни одной своей мысли. Она лишь улыбалась. Она была уверена в себе, твердо знала, без всяких репетиций и повторений и даже мыслей об этом, что придет домой и скажет, что они с Андреем посвящены в Свидетели. Теперь ей нечего бояться, она не станет больше украдкой вставать по утрам, чтобы Костя не знал, куда она едет.

Она стала прокручивать весь день, минуту за минутой: вспомнила утренний страх, напрасный, теперь кажущийся нелепым и глупым, вспомнила отца, который сиял, когда она, напуганная, спускалась по ступенькам автобуса, вспомнила, как боялась осуждения людей в кругу. Но ничего этого не случилось, и даже к лучшему, что никто не утешал ее, как подруги, к которым она убегала от отчаяния из дома, никто не давал ей рецептов. Настоятель был с ней спокоен и рассудителен, ровно таким же, как при обдумывании, как расставить стулья, чтобы уместить всех за праздничным столом. Тогда все, кажется, куда-то исчезли, и они остались в комнате вдвоем. Он сказал как-то просто, что она сама сделала свой выбор, сама вышла замуж за Костю, никто не заставлял ее, не тянул насильно, значит, она ответственна за этот выбор и должна смириться, зная, что не сможет изменить человека, но способна помочь ему своим примером, своей любовью.

Настоятель говорил: «Ты была влюблена в мужа, и это не грех, но влюбленность проходит, а два человека в браке могут говорить только на одном языке, на языке Бога, на языке прощения. Прости его. Это сложно, он будет сопротивляться твоему прощению, но другого пути нет. И путь этот нелегкий, потому что мы привыкли получать плоды сразу, видеть их, щупать их, но то, что предлагает нам Господь, не поддается этой логике, и в этом весь секрет. Прощение, молитва, всякое слово, сказанное с любовью, дают плоды через время, иногда даже десятки лет, и может случиться так, что мы не увидим их в нашей земной жизни, но они вырастут на ветвях будущих поколений. Потому что все, о чем говорит нам Господь, идет вопреки логике земной. То, что случилось с Андреем, уже случилось, и ты видишь в этом призыв к страданию и готова винить себя за это и уничтожить. Ты видишь или думаешь, что и он страдает, но ты не можешь этого знать наверняка. Убивая себя, разве не показываешь ты и ему, что он причиняет тебе боль, разве не разрушаешь ты и его любовь? Разве не воспитываешь ты в нем то, что чувствуешь сама? Так ты погубишь и себя, и его. Господь простит тебя, но ты должна простить саму себя и мужа, должна принять немоту сына, полюбить ее, только тогда Андрей полюбит ее тоже. Не вини себя больше, молись о нем, о себе, и эти молитвы, эта энергия, которую ты посылаешь от всего сердца, сделают вас счастливыми».

И еще он сказал то, чего она не поняла до конца, но что показалось ей близким и важным, как аксиома, на которую можно было опереться и жить дальше. Он сказал: «Самое нелогичное, что можно произнести в этом мире, – это то, что страданиями мы очищаемся, но только если полюбить эти страдания, если благодарить за них Бога. Как полюбить страдания? – мир крутит у виска. Верой, что они нам во благо. Как поверить? Молиться, прощать, жить осознанно и каяться – только это принесет плоды. Пусть и не сразу, пусть и невидимые. Без страданий и молитвы мы остываем, как чайник, снятый с плиты».

Нет, она не понимает этого, не может уложить это в голове, она может только верить. Теперь она спокойна, дышит полной грудью, как будто вырвалась наконец из душной комнаты, где заперла себя сама. Теперь она слышит запахи, звуки, она смотрит на Андрея, в его бездонные голубые глаза и видит в них любовь.