Итак, в 1722 году лифт времени тронулся на четырнадцатый этаж. Если вести отсчет от рыжего рудокопа и его крепостного, который взмахом кирки освободился от всякой зависимости и сам себя наделил правами свободного человека, а говоря современным языком – провозгласил своим единственным попечителем Господа Бога, и обозначить их обоих номером один в цепочке предков Андрея, то сам он, Андрей, становился в этой цепочке как раз четырнадцатым. Это можно считать или чистым совпадением (номер этажа и поколение Андрея), или вымыслом, если не принимать во внимание слова Настоятеля.

Спустя много лет, сидя на диване в своем домике в «Лесной сказке», он говорил Косте, который готовился задушить его диванной подушкой, следующее: «Вовсе не обязательно спускаться на „лифте“ вниз до страшного убийства, чтобы установить эту символическую связь, достаточно знать, что этого требуют прошлое, настоящее и будущее. Невозможно знать, чьи повозки, пролетки, ноги, копыта, лопаты и кирки нанесли толстый слой пыли и грязи, которые погребли под собой предыдущие поколения, но мы должны знать, что нет параллельной вселенной с другими нами. Мы – результат того, что осталось под пылью и грязью столетий, и наш выбор состоит не в том, чтобы убить или нет, а в том, чтобы поддаться телу и сделаться им побежденным или жить с победившей душой. Так что делай то, зачем пришел».

Бесхвостая ящерица вынырнула из-под угловатого камня, скользнула на самый его верх и на мгновение замерла. Затем нервно дрогнула, выстрелила тонким языком в прохладный воздух, метнулась к острой вершине, обняла ее цепкими лапками, беспокойно заерзала, подставляя тонкую спинку уходящему теплу.

Свинцовые тучи расходились. Лениво, как рыхлые толстяки, раскатывались по голубому небу и открывали огромную долину солнцу. В воздухе пахло озоном, хвоей, подгнившим ковром прошлогодних листьев, еще укрывающих под собой прохладу зимы. Темные облака угрожающе перешептывались, скрываясь за вершинами гор. Побитая холодным дождем трава распрямлялась, листья берез подмигивали друг другу мокрой молодой зеленцой.

Повеяло прохладой. Река, стремившаяся к подножью гор через долину, сменила свое ровное и спокойное после дождя полотно на тысячи зеркал. Теперь в них отражалось и солнце, и небо, и горы, и зеленая щетина сосен. От дуновения ветра река забеспокоилась и, кажется, потекла еще быстрее к вершинам, чтобы посмотреть закат с первых рядов.

Туши облаков окончательно исчезли из виду, освободив сцену для спектакля. Ветер перестал. Ящерица повернула маленькую головку к солнцу и попыталась слизнуть его с неба. Поверхность реки, отразив солнце, вспыхнула, как софит, и все замерло. Представление начиналось!

На авансцене в окружении черных, давно потухших и размытых дождем кострищ лежали холодные тела искателей, пронзенные копьями и стрелами. Их и без того изувеченные лица, руки и ноги теперь были растерзаны хищниками, зияли запекшимися дырами, пустыми глазницами, блестели оголенными костями и пораженными цингой беззубыми деснами.

Над вершинами гор появились прозрачные струи тонких облаков. Они отразились в реке, окрасившись в красный, оранжевый, розовый, голубой, и прикрыли нагое солнце полупрозрачными полосками шелка. Круглое и могучее, оно опускалось за горизонт. Вот оно исчезло наполовину… на три четверти… вот осталась только верхушка. Тонкие облака, закончив партию, растворились в воздухе.

Спектакль продолжался. Теперь небо из нежно-голубого, будто под действием темного зелья, влитого в сосуд, стало окрашиваться в черный с серебряными отметинами звезд. Разделилось на три части: черную, голубую и красную, которая утопала за горами. Солнце скрылось, оставив жидким облакам кровавый, кричащий, захлебывающийся чернильным ядом ночи цвет. Наконец зелье добралось до острых верхушек гор и отравило всю долину.

Некоторое время и река, и ящерица, и трава, и листья берез, и иголки сосен молчали в темноте. Они уже тысячи раз смотрели этот спектакль, и все же сегодня в нем было что-то новое, едва уловимое. Никто не объяснит случайному зрителю, откуда взялась эта жалкая горстка мертвых людей у реки, куда они шли и что их остановило. Этот безмолвный погост стал частью пейзажа. Без следа имперского благословения, без знаков отличия он постепенно растворялся в земле, во времени, во всем окружающем. Все «обитатели» долины не вставали со своих кресел, не аплодировали стоя, но погрузились в молчание, размышляя над тем, что произошло.

Небо зажгло миллионы звезд, будто успокаивая зрителей, напоминая им, что это было всего лишь представление, можно расходиться по домам, но все вокруг пронизывала необъяснимая тревога.

Тишину нарушил шумный вздох ветра. Долина снова ожила, зашевелилась. Только ящерица так и не успела нырнуть обратно под камень. Приняв его серый цвет, она застыла на холодной верхушке до первых лучей солнца.

Бывший крепостной уже перебрался через реку и, истратив последние силы на безоглядный бег, залег в сырой темноте ночи в зарослях ивняка. Он дрожал всем телом, вмерзал в холодную землю. Его истощенное тело, налитое болезненным жаром, с трудом боролось с молодой весенней ночью, и эта неравная борьба заставляла его сотрясаться, подпрыгивать, окатывала его ледяным потом. Он чувствовал, как постепенно коченеет, как холод земли проникает в него, заставляет неметь его члены, окутывает внутренности, будто околдовывает бесчувственным сном, отнимает у него тело часть за частью, увлекает туда, глубоко в недра, к корням деревьев, к слоям руды, за которой он пришел, глубже и глубже, где похоронены воспоминания детства, тусклые очертания его дома, силуэт матери, семь лет бессмысленных каторжных скитаний обрывками хлещут его. Он видит следы на снегу, кусок сухаря, лицо Рыжего с горящими голубыми глазами и восковыми морщинами, яркое оранжевое пятно солнца, потом потрепанную бечевку на поясе, гнилой ноготь, чей-то беззубый рот. У него сушит во рту, он чувствует тепло от печи, слышит хруст ветки, перед глазами плавают цветные пятна – и вот он уже летит в темную бездну, летит долго, и от радостного волнения у него перехватывает дыхание. Дрожь отступает, и он забывает, кто он и где, и не может совладать ни с мыслью, ни с памятью, ни с происходящим, а только проваливается глубже, безо всякой надежды вернуться. Ему становится тошно, и страх обдает его чем-то колючим, сложно понять, то ли кипятком, то ли ледяной водой, он вытягивает руку, но ему не за что ухватиться, чтобы остановить это падение. Он шепчет: «Кто я?» в надежде ухватиться за этот вопрос, как за уступ, но ответа нет. Он снова и снова спрашивает, повторяя вопрос, как заклинание, но его остывающее сознание отчаянно бьется о черепную коробку. Он начинает задыхаться, и теперь уже паника охватывает его, и в этой панике он видит, как разламывается чей-то череп и из густой поросли ржавого табака фонтаном вырывается кровь, кирка падает на камни, и ее металлический звук будит его, и он открывает глаза.

Этот вопрос, который он бесконечно задавал себе в миг падения, так и мучил его всю оставшуюся жизнь. То ли часть его мозга в ту ночь оказалась безнадежно повреждена, то ли сам он убедил себя, что не хочет знать ответ, но для джунгар, в племени которых он очнулся (он так никогда и не понял, сколько времени прошло с момента падения), он был русским юродивым, тряпкой, о которую вытирают сапоги, потехой в пьяный вечер и шутом в скучный и частенько живой мишенью. Сам же он не знал или не признавался себе, что знал, какой идет год, какой месяц, какой час дня, не различал погоды, поэтому мок под дождем и замерзал под снегом, пока кто-нибудь его не укрывал, как беззащитного плешивого котенка. Он слонялся, как перекати-поле, от одной юрты к другой на стоянках, плелся за караваном во время переходов, спал и ел вместе с псами, но даже у последних хватало ума сохранять свои привычки и достоинство. А он, подчиняясь все той же неведомой силе, был словно со всех сторон обглоданным, изъеденным жуками и гнилью листом, который носил ветер и в котором только при близком рассмотрении на свет можно было угадать жилки, где когда-то текли соки. Но та же неведомая сила еще задолго до всего этого, до убийства и похода, и даже до его рождения, и еще раньше, уже замыслила, что он будет тем, от кого оттолкнется, пусть даже расплющив и уничтожив его, лифт, чтобы подняться на четырнадцатый этаж. И потому овдовевшая после очередной схватки с имперскими отрядами, совсем юная и бездетная джингарка разбудила в нем мужчину и забеременела мальчиком, первое имя которого неизвестно, но второе, Петр, полученное при крещении уже на другом берегу реки, на том самом месте, где его отец совершил убийство много лет назад, записано в церковных метриках.

Он работал на шахтах Усть-Каменогорска, пока не сбежал в горы, затем перебрался на Зыряновский рудник, где устроился наемным рабочим на шахту № 17. Этой шахтой управлял уже повзрослевший мальчик, чей портрет (со сколом на багете) сохранился и висел триста лет спустя в гостиной Сергея Николаевича.