Мы сидим у окошка, на столе стоит свеча и тарелка с гренками. Наши пальцы соприкасаются, и я бросаю пристальный взгляд на Джесса: надеюсь, он заметит, какая я нарядная сегодня. Я просто хочу оживить наши чувства. Вновь ощутить огонь страсти. Знаю, звучит как заезженная фраза из любовного романа, но прошло уже много времени с нашего последнего волшебного свидания, одного из тех, которые остаются в памяти навсегда. Ездить на машине под ночным небом, включив музыку на полную громкость, бегать друг за дружкой вокруг залитого лунным светом пруда, не спать до рассвета… Воспоминания, которые даже после долгих лет будут греть душу. Будут сиять как путеводный маяк. Как зелёный огонёк в «Великом Гэтсби».

На Джессе рубашка от Ralph Lauren и чёрные джинсы. Что добавляет нотку элегантности к его природной красоте. Я вспоминаю, как однажды посмотрела на Джесса и внезапно мне бросились в глаза несколько его черт, на которые я прежде не обращала внимания. Например, то, что его песочного оттенка волосы всегда немного взъерошены. Или что глаза у него точь-в-точь такого же оттенка, как растопленный молочный шоколад. Или что у него появляется ямочка над верхней губой, стоит ему рассмеяться.

Нам было по четырнадцать, мама Джесса подвозила нас в кино. Я помню, как сидела рядом с Джессом на заднем сиденье и думала: «А он милый». Тот день не был каким-то особенным. Мы постоянно ходили вместе в кино, мама Джесса часто подвозила нас, потому что наши дома стоят рядом, а с другими детьми мы встречались уже в торговом центре. Однако я помню, как в тот день сидела в машине, задержала взгляд на Джессе и вдруг подумала, что мы сидим далеко друг от друга, между нами есть место для ещё одного человека. И с тех пор мои чувства к Джессу нарастали постепенно, точно снежный ком.

Нам приносят еду, а свидание тем временем идёт уныло. Джесс как будто погружён в свои мысли. Его рука едва касается моей. Я пытаюсь вести непринуждённую беседу. Но слова не идут. Я ем свои ньокки, силясь не обращать внимания на тревожный голосок, который верещит у меня в голове: «Что происходит? Это как-то связано с Брауном? Со мной? Почему он молчит?»

Я решила, что не буду спрашивать Джесса ни о чём, если только он сам не захочет поговорить, но после нескольких минут вымученной беседы понимаю, что больше не выдержу.

– Джесс, в чём дело?

Он откладывает вилку, избегая смотреть мне в глаза.

– Я ходил на мероприятие от университета, чтобы познакомиться с будущими однокурсниками, – осторожно начинает он.

– Я знаю. Ты мне уже рассказывал. Ты говорил, там были два парня, которые показались интересными, и несколько девушек. И что одна вела себя довольно высокомерно.

Джесс кивает, как будто припоминая.

– Мы общаемся с ними. Обсуждаем планы и всё такое. Старший брат Мартина сейчас на третьем курсе в Брауне, и, по его словам, у него очень насыщенная жизнь. Пары, мероприятия, вечеринки. – Джесс барабанит пальцами по столу, а на лбу у него появились длинные морщинки.

Почему он так нервничает? Первый год в университете может быть очень насыщенным, в этом ничего удивительного нет. А Джесс всегда умел совмещать разные активности, у него это получается лучше, чем у меня.

– Я понимаю, что на тебя сразу много всего свалилось. Но всё наладится. Ты привыкнешь к плотному расписанию, – говорю я.

– Дело не в этом. – Джесс долго молчит, а потом почти шёпотом произносит: – Практически никто из них не состоит в отношениях.

Эти слова эхом отдаются у меня в голове, они звучат всё громче и громче, пока вдруг не затихают и не оседают комом у меня в животе. Какое-то время я могу только смотреть на ньокк на своей вилке. Я не могу есть. Не могу даже дышать. Вся обстановка, этот стол, этот ресторан – всё как будто готово разбиться на тысячу осколков.

– Что ты хочешь сказать?

Мне страшно задавать этот вопрос. Я не хочу знать ответ.

– Я не знаю, Уинн. Пока мы собирались уехать вместе, всё было по-другому. Мы по-прежнему были бы близки, и при этом в нашей жизни осталось бы место для чего-то нового. Как здесь. У нас всегда отлично получалось быть парой и при этом не терять себя в отношениях. – Джесс продолжает настойчиво барабанить пальцами по столу. – Но на расстоянии… боюсь, мы будем мешать друг другу. Я не хочу, чтобы весь первый курс мы просидели в скайпе и в дороге между Чикаго и Род-Айлендом.

Секунду назад мне было нечем дышать. Теперь мне кажется, будто воздух у меня в лёгких обратился в лёд. Будто что-то холодное расползается у меня внутри. Слёзы наворачиваются на глаза, и я изо всех сил стараюсь их сдержать.

– Ты хочешь?..

– Нет. Нет… Понимаешь, будь на твоём месте другая девушка, всё было бы проще, но ты – это ты, Уинни Доусон. Ты знаешь, как ты мне дорога. Я люблю тебя… но с тех пор, как я поступил в Браун, я чувствую, что должен пожить собственной жизнью.

Только теперь Джесс поднимает голову. Мне ещё больнее слышать всё это, глядя прямо в его глаза цвета топлёного шоколада.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать? – он понижает голос.

– Нет. Не понимаю.

Мы едва успели обсудить, как будем встречаться на расстоянии, и уже мешаем друг другу? Это звучит так фальшиво. И если Джесс действительно меня любит, зачем вообще было начинать этот разговор? У меня в голове начинает играть песня Хилари Дафф, как будто кто-то вставил наушник мне в ухо. «Два слова повисли в воздухе, и больше у нас ничего нет. Детка, я люблю тебя, но нам пора расстаться».

– Уинн…

– Что происходит? – удаётся мне выдавить. – Ты пригласил меня на ужин, чтобы сказать, что в университете тебе не нужны отношения на расстоянии, но я настолько особенная, что ты не хочешь рвать со мной? Ты понимаешь, насколько странно это звучит?

Джесс вздыхает, вид у него совсем потерянный – именно так я себя сейчас чувствую.

– Прости. Столько всего сразу… – говорит он, беспомощно глядя на меня. – Я не хочу причинять тебе боль.

– Но именно это ты и делаешь. Прямо сейчас у меня такое чувство, будто ты стрела, а я – мишень для отработки ударов. – Из-за внезапно нахлынувшего гнева я больше не могу сдерживать слёзы и чувствую, как они оставляют за собой мокрые дорожки на щеках. – И ты бьёшь прямо в сердце, Джесс.

Он явно не ожидал таких слов и весь съёживается.

– Уинн, это жестоко. Нельзя выставлять человека злодеем только за то, что он не разделяет твоих взглядов на студенческую жизнь.

– Если кто здесь и жесток, то это ты.

Я тщетно пытаюсь сдержать слёзы. Я ненавижу плакать на людях. И любой меня поймёт. Так зачем Джесс решил высказать мне всё это в ресторане? Не мог подождать, пока мы сядем в машину или зайдём ко мне?

Чтоб тебя. Я промакиваю глаза салфеткой – надеюсь, я сейчас не похожа на панду – и замираю в неподвижности. Я не могу есть, вообще ничего не могу. Не могу даже поднять взгляд на Джесса. Моё тело словно застыло, а в животе поселилось отвратительное тянущее ощущение.

– Я сейчас рассчитаюсь и отвезу тебя домой. Мы можем опять поговорить об этом, когда тебе станет лучше?

Голос Джесса звучит ласково и нервно. Я киваю. Сейчас нужно только держать себя в руках – до тех пор, пока не окажусь в своей комнате. Я натягиваю на себя куртку, натянуто улыбаюсь, жду, пока Джесс оплатит счёт, и надеюсь, что всё будет хорошо.

Поездка в машине проходит максимально неловко: вряд ли может быть иначе, когда два человека вынуждены сидеть в тесном пространстве и молчать. Мне всегда было легко и просто с Джессом, не важно, дружили мы или встречались. Почему в одночасье мне стало так… тяжело? От тишины звенит в ушах, такое молчание хочется нарушить. Джесс включает радио, чтобы разрядить обстановку, но это не помогает. Ощущение, будто на заднем сиденье сидит неприятный пассажир. Мы знаем, что он там, но выставить из машины не можем.

Когда Джесс наконец поворачивает на мою улицу, на меня вдруг накатывает странное чувство: облегчение пополам с нерешительностью. Что, если я в последний раз сижу на этом сиденье? Рядом с ним? Что, если наши отношения закончатся вот так? Внезапно я понимаю, что мне страшно выходить.

– Джесс… мы расстаёмся?

Мой голос как будто ножом режет хрупкую тишину.

– Мы просто берём паузу на размышление, вот и всё, – отвечает он, положив ладонь мне на руку.

Вот и всё. Он что, шутит?

– Ладно, – сдавленно отвечаю я.

Я выхожу из машины и иду к входной двери. Но останавливаюсь на полпути. Что-то держит меня. Автомобиль Джесса скрывается в ночи – медленно, осторожно, точно кот, который не хочет, чтобы его заметили. Неужели сегодняшний вечер закончится вот так? Джесс уедет, даже не оглянувшись, а я буду мечтать о том, чтобы перенестись назад, в то время, когда ещё не пришло то злополучное письмо?

Я вспоминаю про плитку шоколада, которая ждёт меня в ящике, и о том, что сказала сегодня маме: «Я берегу её на чёрный день». Но сейчас шоколадка мне не поможет. Я как можно тише захожу в дом и на цыпочках поднимаюсь к себе в комнату.

Только теперь, в родных стенах, слёзы рвутся из меня бурным потоком. Кажется, что всё вокруг рушится. Я снимаю ботинки, шорты и забираюсь на кровать, под тёплое мягкое одеяло. Я чувствую, что закоченела. Закоченела от тоски, от страха, что на следующий день проснусь и слова Джесса будут звучать у меня в голове.

– Уинни, ты дома?

Я вздрагиваю, услышав папин голос, и закрываю глаза, притворяясь спящей. Может, именно сон мне и нужен. Может, хороший сон прогонит всё остальное. Может, я буду спать вечно.