Как странно изменяются обстоятельства жизни во времени, которое то сжимается, то разжимается тугой материальной пружиной: вроде ясно, нематериально время с его бессрочными загадками и тайнами, ан, нет, вполне материальна его сжимающаяся и разжимающаяся пружина, способная ударить больно, как можно побольней – с напоминанием о прошлых временных пружинистых неувязках, ошибках, прегрешениях… Об этом думал Александр после телефонного звонка и свидания с Любой…

– Я уже решила, что не услышу твой голос, не увижу тебя больше, – сказала в телефонную трубку Люба с еле сдерживаемым смешком. – И вот, на тебе… Явление… Словно не было обвинения меня в лукавстве… Не ожидала…

– А чего так? – Он даже чихнул от неожиданности. Не объяснять же ей, что он нуждается в любовном свиданием для добычи нескольких пакетиков «экспериментальной» спермы, посему даже купил в аптеке множество дешёвых резиновых изделий знаменитого производства в Баковке. «Придётся или не придётся объяснять суть необходимости любовного плотского свидания» подумал он с внутренним отвращением к себе и пошлой ситуации и повторил, как долдон, свой вопрос. – Отчего же?..

– Будь здоров, – весело ответила Люба, – расти большой и не чихай, и не кашляй…

– Спасибо, – ответил он машинально, – может, встретимся, если у тебя есть свободное время для свидания…

– Тебе это надо? – в её голосе звучала уже жесткость и напор, словно она догадывалась, зачем он её вытаскивает на свидание.

Он разумно промолчал, не объясняя, почему надо. Потом всё же решился, чтобы произнести кратко и уверенно:

– Надо.

– Идёт, надо, так надо. Только со временем у меня туго… Напряжёнка, так что к ручью Голос подъехать не смогу…

Она назвала место встречи около своей больницы, где она дежурила в последнее время. Предупредила, что она будет голодна, потому надо будет им заскочить в тамошнюю кафешку перекусить перед ночным дежурством, и ещё: время на свидание ограничено, всё сжато…

«Опять проблемы со временем, с его локальными загадками и тайнами. И так всегда, от начала до конца. Кроме локальных тайн времени, связанных с отдельными персонами – Люба, Оля, Лена, я, Валька, Валерка, Андрюха – есть ещё глобальные тайны времени, связанные с ДНК, историей и развитием человечества, с его туманно-таинственным будущим… Как легко отстраниться от тайн времени, словно и нет их в природе… И как иногда страшно касаться их в быстротекущий миг времени, не зная, обожжёт ли, потрясёт ли тебя миг локальных или глобальных тайн времени… Только в неведении тайн, детских сопливых иллюзий, мол, меньше знаешь, лучше спишь, уже нельзя таиться, вступив на стезю независимого исследователя…»

Если б знать, куда загнётся кривая их свидания после кафешки, где у него, «как кавалера» был весьма ограничен ресурс для оплаты скромного студенческого ужина на двоих из салатов и одной яичницы, хватило денег только на фужер сухого вина для медички. «Это даже хорошо, что во мне, в моей сперме не будет ни капли алкоголя, – подумал он с некоторым чувством удовлетворения, – так сказать, для чистоты эксперимента».

Но всё же у него возникло чувство нарастающей тревоги не только в связи с идиотским экспериментированием над спермой, но и в связи с разобщенностью человеческих душ вообще, и женщин, и мужчин, в частности. А ведь разобщенность душ человечества угрожает ему гибелью из-за непонимания других людей с другими психикой, укладом жизни, цветом кожи и разреза глаз. Смущала и непроизвольная корыстная составляющая свидания с Любой: да, он разоблачил её лукавство с подсказкой ей Гения Места – быть вместе с ним, – любовь не должна начинаться с обмана, пусть невинного и бессмысленного, по сути.

После кафешки она сама взяла его за руку и увлекла к подъезду какого-то серого в суме6рках дома. Они нырнули в пустынный подъезд этого невзрачного обшарпанного дома с хлопающим на ветру незапертой дверцей подъезда. Он догадывался, что Любе, как и ему, на младших курсах института приходилось целоваться-обниматься, «крутить динамо» в пустых подъездах и на лестницах. Но сейчас такое положение дел не препятствовало плану добычи «экспериментальной спермы».

Но она, не отпуская его руки увлекла вверх, от нулевого этажа подъезда, они поднялись по лестнице на один пролёт повыше. Она явно не ожидала, что так рано, пылко и беззащитно он станет её целовать в губы, пахнущие венгерским рислингом. Потом, как и полагалось в таких случаях, наступило время предварительных ласк, поверхностного петтинга. На площадке между этажами, рядом с лестницей, во время поцелуев, она с удивлением краем глаза наблюдала стремительную процедуру его рук надевания резинового изделия на вздыбленное мужское хозяйство. Молчала и только страстно вздыхала, когда он по проторенной дорожке проник в её мокрые трусики. Когда он нащупал своим пальчиком знакомый бугорок на верхушке её малых губ и стал теребить его, одновременно положив её ладонь на инструмент в тонкой резиновой перчатке, она только удивлённо прошептала свистящим шепотом:

– Я так и сама могу…

Он не понял ничего и задал глупейший вопрос:

– Что ты сама можешь?..

– Сам знаешь, что могу сама… без посторонней помощи… твоей… ласкать себя могу…

– Ну и что, – сказал он, не выходя из внутреннего ступора, – моги… – И добавил, схватив ускользающую нить понимания мига после долгой паузы. – Моги и другим помочь… Помоги разрядиться…

Она отстранилась с улыбкой на зацелованных устах, но всё же не отпуская из своей ладони от инструмента в резиновой перчатке.

– Ты о чём, – в её голосе присутствовала издевательская жалость, – а зачем ты, милок, надел на себя предохранительное средство?.. От чего предохраняться-то?

– Так надо.

– Поясни.

– Потом. Вряд ли это тебе будет интересно, Любушка.

– Не хочешь говорить, твоё право и твоё дело. Захочешь сказать, сам расскажешь… Пойдём…

– Куда?

– Ко мне. Этажом выше я комнату снимаю. Переехала из общежития, поближе к больнице, где я подрабатываю и буду практику проходить. Чего застыл?.. На лестнице неудобно любовью заниматься… вдруг соседи увидят и услышать… Они ведь на приём ко мне, медсестре ходят… Пошли?..

– Хорошо, пошли… – Он, как в тумане, застегнул ширинку, потом – куртку на все пуговицы. – Как скажешь…

– Скажу то, что пока я живу в квартире одна, соседи в отъезде. Так что можешь, спокойно, никого и ничего не таясь, пользоваться туалетом и ванной. – Сказала она, открыв ключом дверь в квартире. – Не стесняйся, будь, как дома…

– Спасибо.

– Да, на кухне есть телефон. Если надо, звони. Но чаем не могу напоить, нет ничего для чая, никаких продуктов. Я только что переехала в эту квартиру, ни разу ещё даже здесь не ночевала…

И был чудный вечер, и было чудесное свидание, в разгар которого он предусмотрительно позвонил маме, предупредил, что задерживается в институте, приедет домой попозже, а она тоже связалась с отделением больницы, мол, пусть там подстрахуют ее, она немного опоздает на дежурство.

– Зачем ты опять надеваешь резинку, – спросила она голосом, где удивление смешалось даже скрытым возмущением, – ты чего?

Она лежала на диване, с наброшенной на него простынкой, абсолютно голой, в глазах её застыл немой вопрос «зачем?», а он и не пытался ничего объяснять.

– В твоих же интересах…

– С каких же таких пор ты стал думать о моих интересах?

– С первого дня знакомства, Люба… С первой встречи с тобой тогда… в нашей общаге…

– Но тогда у меня был «месяц», сегодня всё не так… И ещё… Тогда я была девушкой… – в её голосе звучала потаённая горечь. – А сейчас перед тобой… – Речь её стала рваться на части, становясь неразборчивой. – …уже женщина… плевать на всё, ты мне понравился с первого взгляда… нравишься… понимаешь… зачем тебе нужен презерватив… я знаю свой цикл… сейчас можно… не бойся ничего… от медсестры и будущего врача не заразишься…я уже не невинная девушка, а потерявшая невинность женщина… чего ты, дрожишь, как цуцик… иди ко мне, я тебя согрею…

Он завязал на узел использованный презерватив, спрятал его в сумку и тихо, но твёрдо спросил:

– Когда же ты потеряла свою невинность?.. Ведь всего два с половиной месяца прошло после нашего знакомства и свидания в общаге… Неужели так быстро теряют невинность медики-прогрессисты?..

– Причём тут медицина, и причём тут прогресс?.. Ты меня устыдил в лукавстве у ручья Голос, считай, что обидел… Не думай, что так хотела отомстить – но не без этого… Месть и зависть толкают девиц на странные поступки…

– Откуда зависть-то?..

– А вот оттуда, когда Оленька похвасталась своим золотым колечком после помолвки с Валькой… Видите ли, дамы и господа, теперь они с любимым молодым человеком обручники, и приглашены с Валькой на шикарную дипломатическую свадьбу другого мажора Валерки… Как тут не позавидовать?.. Ведь ты тоже мог со мной обручиться и пригласить на свадьбу друга…

– Не мог.

– Потому что помолвка и женитьба не входила в твои планы? Потому что обличил меня во вранье?..

Он не ответил на её жёсткие вопросы, наверное, потому что голова его была в тумане, мысли в голове наскакивали одна на другую, крошились, как мартовский ледок под ярким солнцем природной правды: таковы законы времени, его мига и вечности…

– И кто твой избранник, которому ты подарила девство?..

– Тебе это, Саш, действительно, интересно?

– Представь, да.

– Врач из той больницы, где у меня ночное дежурство. Он сам удивился, что я с ним так мгновенно, необъяснимо скоропалительно переспала… Между прочим, это он мне комнату в этой квартире снял… Видишь, как всё запуталось…

– Честно говоря, Люб, я пока не вижу никакой путаницы, – сказал он с уверенностью в голосе, но тут же засомневался мысленно: «Она чего-то не договаривает, намекает на путаницу, совсем не связанную со мной». – Если и есть немного путаницы, о которой я не наслышан, то мне почему-то кажется, ты выпутаешься…

У неё вдруг оказались глаза на мокром месте, она готовилась расплакаться и даже разреветься в грустном выдохе, наполненным невыразимой печалью:

– Не знаю, ничего не знаю… Возможно, и резинку ты вовремя надевал, между прочим, ни о чём не догадываясь, ничего, ничегошеньки не зная обо мне… Обо всём, что произошло за эти прошедшие два с половиной месяца с нашего драматического расставания…

И она заплакала, неловко оттирая глаза и щёки от обильных молчаливых девичьих слёз. Это было так неожиданно: ее вздрагивающее тело, живот, груди, спина, ходящая ходуном.

Он стал обнимать её, успокаивать шёпотом, поглаживаниями, переходящими в ласки на верхнем и нижнем этаже… И она потихоньку переставала плакать, вроде немного успокаивалась… Потом прошептала успокоенной и обессиленной с закрытыми глазами:

– Иди ко мне… я хочу тебя…

Закрытые глаза её сыграли решающую роль в том, что надел на своё ожившее, полное сил хозяйство новую резинку Баковки, извлечённую из пакетика. Наверняка, она не позволила бы ему пользоваться резинкой во второй раз… Но она была немного не в себе… Нет, много не в себе с закрытыми, мокрыми от слёз глазами…

Через какое-то время он стянул с себя вторую использованную резинку, уверенно спокойно, чересчур спокойно завязал её на тройной узел сверху отверстия и спрятал на дне спортивной сумки рядом с первой резинкой, завязанной на двойной узел.

Он не хотел её, ещё голую, но горячую, не остывающую, торопить вопросами: «Тебе пора? Когда тебе идти на дежурство?» уже одевшимся, обнимающим её на диване любви. Он не требовал никакого от неё объяснения относительно путаницы, наметившейся, нет, уже существующей в её жизни третьекурсницы меда.

Но она рванулась сама всё объяснить, чтобы её поняли и простили неизвестно за какие прегрешения. Снова, еле сдерживая слёзы, сказала, что не слукавила ни на йоту, говоря, что она знает свой цикл, ни разу он её не подводил. Только сейчас у неё странная задержка, возможно, связанная с беременностью. Она выплескивала из души что-то накопившееся, нечистое, мелкое, стыдное. Несколько раз обращалась: «Только не прерывай меня, выслушай. И не суди, конечно, ибо сам судимым будешь, и не заметишь, как тебя осудят». Рассказала, как «крутила динамо» со своим однокурсником в их общаге меда, типа того, что случилось в общаге инженеров-физиков, мол, те же приёмы, та же страсть с мужскими и женскими оргазмами, но без потери девственности и, тем более, без зачатия. А потом из мстительной зависти к обручённой подруге Оле, дала кончить прямо в плеву другу-студенту. А тот мерзавцем оказался, растрепал по общежитию, что, наконец-то, «почти сломал целку» недотроге Любке. Чего той оставалось делать, как не мстить провокатору, не съезжать с насиженного места. Знала, что на неё засматривается врач-женатик из больницы, где она дежурила. И этот врач снял Любе эту комнату для встреч, и он же лишил её физического девства по праву близкого друга, квартиросъёмщика, тут же предложив ей руку и сердце. «Проблем нет с этим, жена врача бездетная, а он, как человек чести, просто обязан жениться на девушке с прекрасным именем Любовь, к тому же патентованной девственнице». Так она рассказывала и была готова снова разреветься.

– А тут ты, Саш, со своим предложением решительного любовного свидания… Словно простил за моё невинное лукавство… Ведь не могло такого быть – подзалетела, не зная, от кого, от однокашника-мерзавца или от добропорядочного доктора… Кошмар – и ты тут до кучи, до кучи малы…

– Зачем ты на себя наговариваешь, Люб?

– Да, ничего не наговариваю… Сюр… Девица-юница с вероятность девяносто девять и девять в периоде процентов подзалетела, а ты на меня с резинкой на своём хозяйстве залезаешь… Разве это не пошлый сюр?

– Нет, не сюр… В любом случае, не пошлый сюр… Если задержка подтвердится, ты готова оставить ребёнка?

– Конечно… Только за кого вот замуж выходить?.. Надо всё взвесить и не единожды…

И тогда он кратко и чётко, предельно концептуально изложил Любе, зачем ему нужны были презервативы для сбора спермы, для дальнейшего выделения молекул ДНК. И кратко и чётко о программе Комитета, собственных исследований. Открыл перспективы её лично: узнать со временем от кого ребёнок через анализ ДНК «подозреваемых отцов». Она слушала внимательно. Потом быстро встала с дивана и так же стремительно оделась. Спросила перед самым уходом из квартиры.

– Оля знает об этом – программе, своём участии через забор своих яйцеклеток и клеток Валентина?

– Должна знать, у них с Валькой будет особый не анонимный тест на совместимость генов…

– Тогда я тебе вместе с Ольгой союзники в выделении твоих ДНК в нашей лаборатории. Можно даже всё продублировать, сделаем контейнер в лаборатории меда и в филиале нашей больницы… Нет, пожалуй, я всё же без Ольги обойдусь… Моя подруга, а не её сидит на этой теме в меде, а в больнице своей я сама себе голова, умная и думающая… Всё сделаю быстро и аккуратно, не волнуйся, получишь два контейнер со своими ДНК… Для чистоты эксперимента, понимаю… – Она без лишних эмоций обратилась к нему, протянула изящную руку с музыкальными сильными пальцами. – Давай свою резинку, не жадничай… Быстрее нас всё равно выделение твоих ДНК никто не сделает… Причём, обрати внимание, бесплатно…

Он передал свою использованную резинку без лишней игривости и напомнил с серьёзным выражением лица:

– Постарайся сохранить использованные презервативы своих двух половых партнёров и также выдели их молекулы ДНК и гены для сравнения и здравия… Придётся, правда, вступить в половой контакт с мерзавцем… Между прочим, у тебя есть уникальный шанс ещё до рождения ребёнка многое узнать о…

Она перебила его спокойно, без тени надрыва и отчаяния:

– Не учи учёных, милый, не будь занудой… У меня эти мысли параллельно с тобой возникли, возможно, одновременно… Мог бы и не подсказывать и не напоминать об элементарных вещах, почти очевидных, лежащих на поверхности – до рождения и после рождения ребёнка…

Он проводил её до больницы, где он дежурила по ночам, сказал то, что должен был сказать на прощанье:

– Хоть буду знать место твоей работы, где будут выделены и законсервированы как мои молекулы ДНК, так и твоих избранников…

– Шутить изволите?

– Ничуть… Вспомнил одну любопытную мысль: конец лжи или лукавства в старом времени, к сожалению, не означает начала правды в новом времени.

Она задумалось, поцеловала его в щеку и ответила с грустью в девичьем голосе:

– Любопытный переход во времени, от старого к новому… А я почему-то вспомнила афоризм Герберта Эйгара: «Правда-истина, которая нас делает свободными, это чаще всего которую мы не желаем слушать, в принципе». От себя добавлю, что какой бы горькой правдой ни была в тревожном времени, она лучше всё же сладкой неопределенности в тухлом безвременье для страдающей души…

Он уходил от залетевшей Любы от двух её избранников одновременно, с одним пакетиком своего «экспериментального генного материала», который он завтра передаст в руки Вальки, для участия анонимно в «генетической программе», зная, что нет ничего поучительней правды, кажущейся часто неправдоподобной; но именно в истинных прорывных «небесных» делах-исследованиях, возносящихся над обычными земными делами, заключено нечто удивительное от душевных трудов независимого исследователя, обретающего с каждым новым мигом таинственного времени веру в себя.