Творение Иоганна Шписа имело большой успех не только в Германии – книга была переведена на другие языки, и английский перевод привлек внимание выдающегося английского драматурга, предшественника и современника Шекспира – Кристофера Марло. Его «Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста» была написана в самом конце XVI столетия, а поскольку в обычае елизаветинской драматургии было переписывать и значительно изменять пьесы даже после смерти автора, то известно несколько версий, созданных с 1592 по 1616 год.

«Фауст» Кристофера Марло примечателен не только тем, что это первое сценическое воплощение легенды (если не считать балаганного народного театра). Это в полном смысле слова трагедия – история человека, не только стремившегося к тайнам бытия, но и задумавшего стать всемогущим. У Марло Фауст уже успел совершить научный подвиг – найти лекарство от чумы и поделиться им со всеми страждущими, остановив мор. Но доктор жаждет неограниченного знания, которое даст беспредельную власть, сделает его земным властителем и даже повелителем стихий. Например, он собирается обнести Германию бронзовой стеной, повернуть течение Рейна и осушить океаны, чтобы собрать сокровища затонувших кораблей. Отрекаясь от Бога, Фауст провозглашает своим единственным божеством собственные желания – и пусть они внешне даже благие, направленные на преобразование природы и справедливое мироустройство, но беззаконны по своей сути и ведут к одиночеству и вечной гибели.

Любопытен в пьесе образ Мефистофеля – это не коварный торжествующий дух, а скорее печальный и сочувствующий герою спутник, который честно предупреждает: его цель – сделать из Фауста еще одного товарища по несчастью. «У ада нет ни места, ни пределов: где мы – там ад, где ад – там быть нам дόлжно» [67], – поясняет демон и добавляет, что горделивый Фауст сам вскоре в этом убедится.

Марло со своим чутьем драматурга оценил сценические возможности легенды и воплотил их в полной мере. Так, Люцифер выводит перед Фаустом череду смертных грехов – Гордыню, Алчность, Гнев, Зависть, Чревоугодие, Леность, Сластолюбие, каждый из которых говорит о себе в коротеньком монологе, – и представьте только, какие образы и костюмы можно было придумать для этих персонажей! Духовная борьба героя отражена не только в его монологах, но и наглядно – в виде двух ангелов, добра и зла, посещающих Фауста в ключевые моменты его жизни. Наверняка большое впечатление на публику производили сцены магических ритуалов, где Фауст взывает к Вельзевулу и демону Демогоргону – повелителю первобытного хаоса. Не исключено, что зрители поеживались, слыша столь кощунственные слова: ведь именно в 1603 году в стране был принят обновленный антиведьмовской закон, который теперь назывался «Закон против колдовства и общения со злом и злыми духами», так что сцена была явно написана на злобу дня. Правда, охота на ведьм в Англии пришлась на более поздние времена и не была столь масштабной, как на континенте.

Зато как же публика хохотала, когда заносчивый ученик Фауста Вагнер тоже вызвал бесов, чтобы напугать своего спутника, шута. Бесы ему явились мелкие и трусоватые, а шут оказался не робкого десятка и без труда прогнал их. А потом магическая книга доктора случайно попадает в руки двух плутов-конюхов, Ральфа и Робина, и они с пятого на десятое читают заклинание, мечтая напиться лучшего вина и получить расположение пригожей служанки Нэн. Но вместо этого перед ними появляется разъяренный Мефистофель, которому пришлось лететь по ложному вызову из самого Константинополя. В отместку он превращает одного бедолагу в обезьяну, а другого – в собаку. И уж совсем веселый переполох царит на сцене, когда Фауст и Мефистофель, невидимые, проказничают в Ватикане: выхватывают блюда со стола папы, отвешивают понтифику затрещины и бросают шутихи в толпу монахов, служащих панихиду.

Как и в книге Шписа, утешение своему тоскующему сердцу Фауст находит в любви к Елене Прекрасной: в ее объятиях он надеется обрести подлинное бессмертие. Он обращает к возлюбленной пламенный монолог, который наверняка звучал со сцены искренне и торжественно – даже несмотря на то, что театральные подмостки еще были запретны для женщин и роль величественной греческой царицы играл безусый юноша. А в финале трагедии впервые звучат слова, которые спустя столетие превратятся в легендарное «остановись, мгновенье!». Правда, у Марло Фауст произносит их не в миг высочайшего блаженства, а в час отчаяния и раскаяния, безуспешно мечтая продлить свою загубленную жизнь:

Ф. В. Э. Делакруа. Мефистофель, летящий над Виттенбергом. Литография. 1828 г.