Первый мой мужчина Кирилл (с ним я встречалась с 16 до 19 лет) болел остеопорозом, который был следствием падения с мотоцикла, случившегося еще до нашего знакомства. Встретила я его у деревенского костра, в компании друзей. Он приехал на мотоцикле, в кожаной куртке, под футболкой угадывалось накаченное тело. Обаятельная улыбка в ответ на восхищенные взгляды большей части присутствующих дам. И на мой, конечно, тоже. Удивительно, но я не помню, каким образом у нас все закрутилось. Но помню, что уже через неделю я сидела у окна и вслушивалась в звук каждого проезжающего мотоцикла в ожидании, что это едет он. Телефонами тогда пользовались очень редко. Кирилл всегда приезжал без предупреждения. Звук его мотоцикла я узнавала за километр.

Через три месяца после того, как мы начали встречаться, я попала в больницу с аппендицитом. Кирилл все десять дней, что я провела в больничной палате, приходил и ухаживал за мной, после операции промокая мои губы мокрой тряпочкой и давая пить по капельке воды, чуть позже кормил бульончиком, а ближе к выписке выводил на прогулку. Я чувствовала такую заботу и внимание! Мне казалось, что я очень его любила. Готова была ради него оставить Москву и переехать в деревню.

Но 6–7 месяцев в году Кирилл сам проводил в больницах. Бесконечные операции, боли от регулярных свищей (гнойные нарывы, которые я прокалывала в его бедре, чтобы выпустить гной), восстановление после операций, обезболивающие – все это расшатывало его нервную систему. А срывался он на мне. Кирилл не любил больницы, и я, чтобы он продолжал лечение, месяцами ежедневно перед работой или институтом приезжала к нему, привозила в термосе еду, потому что больничную он не ел, а вечерами или в обед вывозила его на прогулки. Мы играли в нарды, шахматы, разгадывали сканворды, смеялись и болтали. Я также выносила за ним утки, когда он не мог вставать самостоятельно, делала перевязки. Помню, после очередной операции промывала ему тазобедренную кость, которая просто торчала наружу, потому что хирурги сняли кусок мышцы. Дальше вдаваться в подробности не стану, но зрелище это не для слабонервных. Медсестры знали меня и даже позволяли помогать другим пациентам. Охранники пропускали круглосуточно. И в реанимацию я тоже была вхожа, чтобы помогать в уходе. Бывало, ругалась с заведующими отделений инфекционной хирургии, ходила к главврачам и требовала нормального лечения. Это известные больницы Москвы и Подмосковья, поэтому не буду их называть. Но насмотрелась там на многое.

Запомнилась молодая женщина лет тридцати пяти, за которой я там иногда ухаживала. Она очень не хотела, чтобы ей ампутировали ногу. Как-то раз я пришла, а ее везут на срочную операцию. Когда я в тот же день уходила домой, ее везли из операционной: без ноги и мертвую. Эта история дала мне стимул во что бы то ни стало мотивировать Кирилла на выздоровление.

Кирилл не приветствовал мою учебу в театральном. Он не понимал, что это за профессия такая – актриса. Из-за обучения мы очень редко виделись, так как училась я с утра до ночи, и не могла часто к нему ездить, когда он был не в больнице, а у себя в деревне. Это ради него я в итоге забрала документы из театрального института. Выбрала быть с ним и строить «нормальную» семью.

Кирилл был очень эрудированным, хотя его образование исчерпывалось десятью классами школы. Иногда он подрабатывал на разных халтурах в деревнях, но из-за здоровья хорошую и постоянную работу найти не мог. Да и был уверен, что такой в деревне не бывает. Тогда я нашла и оплатила для него в Москве комнату, подыскала место обивщика мебели. Он не возражал. Но через месяц или два нога опять отказала, и мой парень снова оказался в больнице. Я работала, училась, ездила к нему в деревню или в больницу. Я очень любила и люблю его маму, с которой до сих пор поддерживаю отношения. В целом то время я вспоминаю с теплотой. Но также я помню и последний год, когда у него начались проблемы с алкоголем. Я тогда еще не знала, что с пьяными отношения выяснять категорически запрещено. Многое прощала, верила, что, когда он излечится, все пройдет и у нас начнется счастливая жизнь. Что он найдет хорошую работу, успокоится, перестанет пить. Иногда, когда его чересчур клинило, я покупала черный хлеб, сосиски или селедку под шубой и уходила на край деревни, к реке. Собирала хворост, разводила костер, садилась на высоком холме и часами смотрела на ровно текущую реку у подножия. Пела песни, разговаривала с ветром, с деревьями или травой, смотрела на облака, ища в них знаки, ответы на свои вопросы, и мечтала, что все изменится. Что мы справимся, что все преодолеем. В эти минуты я находила утешение в природе, в ее вечности. Когда становилось темно, я либо возвращалась к нему, перешагивая через ощущение своей правоты, просила прощения и мирилась, либо шла через лес в свою деревню, которая находилась в пяти километрах.

Признаться честно, я не умею обижаться, и это, наверное, хорошее качество, но вместе с этим я не имею своих границ. Даже если мне причинить сильную душевную или физическую боль, как только я чувствую, что человек злится на меня, у меня отключаются все защитные механизмы и требуется только одно: вернуть его добрые чувства ко мне, чего бы это ни стоило. Думаю, именно поэтому мы столько лет пробыли вместе.

Но всему есть предел. На одной из его попоек с друзьями я позволила себе неосторожное замечание, уже собираясь уходить домой. В меня полетела металлическая клюшка, которая служила Кириллу опорой после очередной операции. Клюшка попала по задней стороне голени чуть ниже колена. Перелома не было, но синяк получился изрядный. А вдогонку я словила кулак. Это уже произошло случайно, но сути это не меняет. Оказывается, фингал под глазом – это больно. Даже очень. И не столько в моменте, сколько в последующие дни. Мой уход не заставил себя долго ждать.

Я понимала, что это путь в никуда. Кирилл еще полгода звонил, писал, но во мне что-то умерло. Я старалась как можно мягче помочь ему пережить разрыв и продолжить восстановление его ноги. Спустя несколько лет тюрьма помогла ему переосмыслить жизнь и взяться за ум. Я очень рада, что сейчас у него все относительно хорошо.