Моя социальная жизнь всегда складывалась непросто. В какой-то момент я запретила себе проявляться. Потому что это очень больно. Потому что тогда от меня начинают отворачиваться люди, а для меня это самое большое испытание. В школе я выбрала быть как все, не выделяться. Но то ли это привычка, то ли моя истинная сущность, я все равно выделялась. Мне ставили хорошие отметки, в школе и в институте выбирали старостой, хотя я помалкивала на последней парте, всегда назначали лидером. Это сейчас я головой понимаю, что люди начинают осуждать то, чего не могут позволить себе. Это своего рода неосознанная зависть.

А! Меня только что осенило. На одном из собраний группы «12 шагов ВДА» я отметила, что большинство взрослых детей алкоголиков в детстве приукрашивали свою жизнь. Придумывали, что их папа бизнесмен или ученый, что они очень богаты. А у меня никогда не было такого желания. Даже наоборот, я прибеднялась или говорила как есть. Долго не могла понять почему. Только сейчас, когда писала предыдущий абзац, поняла, что я до ужаса боюсь зависти. Ведь тогда от меня отвернутся. Ведь так уже было в детстве. Надо это еще поисследовать.

А пока давайте заглянем в мое детство. Зачем? Чтобы увидеть, как из маленьких деталей прошлого складываются причинно-следственные связи настоящего. Ведь все мы родом из детства, и в этом непростом периоде часто прячутся корни наших убеждений, страхов и решений. Но есть еще одна причина: я чувствую, что моя маленькая Женечка, та девочка из прошлого, все еще ищет чего-то. И не просто любви – она ищет похвалы, которую когда-то перепутала с любовью. Это ведь так просто, правда? Успех – похвала – любовь. Такой я выстроила эту формулу. Но что, если похвала не приходит? Мои родители принимали мои успехи как должное. Казалось, что пятерки, победы в конкурсах и выступления были чем-то само собой разумеющимся. А одноклассники, наоборот, реагировали на мои достижения бойкотом – молчаливым ледяным отчуждением, которое для ребенка страшнее любого наказания. И маленькая Женечка тогда решила: чтобы меня любили, я должна впечатлять, завоевывать внимание, заслуживать одобрение. Даже став взрослой, я часто чувствовала, как внутренний ребенок отчаянно ждет: «Заметь меня! Похвали!»

Еще одна причина, почему я делюсь этим: возможно, читатель, ты увидишь в моей истории что-то свое. Узнаешь себя в той маленькой Женечке или, наоборот, в ее одноклассниках. Быть может, вспомнишь, как кто-то в детстве не дал тебе раскрыться или, возможно, ты сам когда-то ранил чьи-то детские мечты. И, возможно, это подтолкнет тебя сделать шаг навстречу прошлому: открыть старую записную книжку и позвонить тому, кого ты когда-то обидел, лишил возможности проявиться. Или тому, кто сделал больно тебе. Спросишь: «Почему ты так поступил? Считаешь ли ты это справедливым сейчас?» Или просто задашь себе взрослый вопрос: «Почему это все еще со мной?»

Мое детство – это не просто история о прошлом. Это попытка найти ответы и, может быть, подарить тебе смелость сделать то же самое.

«Здравствуйте, Евгения.

Уверена, мое сообщение покажется Вам довольно странным, тем не менее в жизни иногда случаются вещи, которые можно назвать судьбоносными. Дело в том, что сегодня на канале „Вопросы и ответы“ была передача „Пойми меня“ 1997 года, в которой участвовали команда взрослых и детей. И капитаном детской команды была девочка Евгения Михайловна. Эту передачу мы смотрели с моим близким другом, с которым мы знаем друг друга со школьных лет, и просто очень хорошим человеком Александром, который во время просмотра случайно проронил фразу, которая буквально врезалась мне в голову, а именно примерно следующее: „Как жаль, что сейчас нельзя узнать, как сложилась судьба той девочки, потому что если бы я встретил ее в том году, я бы гарантированно влюбился в нее с первого взгляда“ (сейчас Александру 32 года, т. е. в 1997 году ему было 12 лет). И когда он ушел домой, я буквально загорелась идеей найти ту девочку, хотя, если честно, зная только ее имя и отчество, примерный возраст и больше ничего, я и не рассчитывала, что мне это удастся. Тем не менее, проведя за компьютером несколько часов, на каком-то сайте я увидела фотографию девушки, очень похожей на ту девочку, и так вышла на Вашу страницу. И хоть я понимаю, что вся эта история, наверно, покажется Вам довольно необычной и странной, я буду очень признательна, если Вы скажете, участвовали ли Вы в детстве в съемках программы „Пойми меня“ и действительно ли Вы та самая девочка, которая пленила сердце моего друга. Возможно, это прозвучит весьма наивно, но, увидев в профиле, что Вы не замужем и что Александр пока тоже холост, я подумала, как было бы здорово, если бы вы познакомились и понравились друг другу. Ведь тогда это действительно можно было бы назвать судьбоносной встречей. Но это лишь мои мысли, поэтому прошу Вас на них не обижаться. В любом случае, я искренне благодарю Вас за уделенное внимание и буду рада получить Ваш ответ.

Маша, Александр, и ты, мой дорогой читатель, у вас прекрасная возможность в деталях узнать жизнь той маленькой девочки, а еще понять, не куда уходит, а куда приводит детство.

Город

Мне полтора года. Окраина Москвы. Бибирево. Милицейское общежитие. Именно там и тогда закончилось мое детство. Летом 1988 года родился мой брат. Мама сидит в кресле нога на ногу и кормит это крохотное существо.

– Мам, я хочу есть, – говорю я, пытаясь подобраться к ней поближе.

– Я занята, потерпи, не маленькая, – нога раскачивается и отталкивает меня.

Еще и еще попытки, и снова пинок. Опустив голову, молча разворачиваюсь и иду к холодильнику, открываю и достаю себе еду сама.

Эту историю мама рассказала мне недавно, восхищаясь, как рано я стала взрослой. А я слушала, еле сдерживая слезы. Как мало я побыла ребенком. Маме тогда казалось, на фоне брата, что я уже большая. А потом и я к этому привыкла. С тех пор стала очень самостоятельной и очень боялась что-либо попросить у родителей, сказать, что в чем-то нуждаюсь. Даже деньги на форму для танцев или оплату охраны в школе боялась попросить. Одежду старалась покупать по минимуму, в основном донашивала. Эта привычка осталась до сих пор. Мне казалось, что я должна быть удобной, иначе стану ненужной. И все вопросы решала самостоятельно.

Возможно, не будь того пинка от мамы в полтора года, мое детство и вообще жизнь не были бы насыщены столь яркими событиями. Мои травмы или мой характер, а может быть, моя душа всегда двигали меня. Я боялась, но действовала, не умела, но училась, страдала, но радовалась, не получала тепла, но давала его другим.

Я благодарна своим родителям. Благодарна, что они именно такие, какие есть. У них свой опыт, у меня свой. И только в моих руках додать себе самой, что недополучила, – благодаря тем умениям и ресурсам, которыми смогла овладеть.

Почти целый календарный год в возрасте трех лет я провела в саду-пятидневке. Детей забирали только на выходные. Оттуда я вынесла только то, как сильно я не люблю имя Зоя. Оно вселяет в меня страх. Это было имя воспитательницы. Там, видимо, я научилась не скучать по родителям. Потребовались годы, чтобы хоть чуть-чуть разучиться. Мама рассказывала, что навещать нас было запрещено, а она, оказывается, приезжала и смотрела через окошко. Когда мама решила или смогла нас с братом оттуда забрать, мне было уже около четырех лет, воспитатели хором запричитали: «Как так? Нет-нет, не забирайте у нас Женю! Мы без нее не справимся, она так ловко организовывает всех детей, что-то все время придумывает, проводит для них досуг, выступает». Из чего я заключаю, что мои организаторские и артистические способности люди заметили довольно рано. Но я до сих пор чувствую в теле этот свет из детства – тусклый, как коридорная лампа в садике, от которой не становится уютнее. В районе солнечного сплетения он разливается холодным, почти прозрачным ощущением покинутости, словно время застыло и этот холод стал частью меня, тихо напоминая о том, как я училась быть сильной.

В школе я была очень активной и училась всегда на пятерки, была очень прилежной и старательной. Мне нравилось достигать высот. Быть лучшей. Возможно, хотелось, чтобы мама мною гордилась. Папа мало интересовался моими достижениями. Но при случае всегда хвалился перед друзьями, и вот так я узнавала, что он гордится мной. В третьем классе учительница задала выписать 40 рек из географического атласа. Я стала их выписывать, а когда выписала, подумала, что сорок – маловато, и дописала еще 60, рассчитывая, что буду не как все. Потом выписала до двухсот и решила, что еще немного не помешает. Выписала еще. К уроку я заболела и отдала свою тетрадку однокласснику Кириллу, чтобы он передал учительнице. На родительском собрании учительница стала рассказывать:

– Вот задала я детям выписать реки из атласа и стала спрашивать, кто сколько выписал. Кто-то выписал 10, кто-то 15, кто-то 20. Думаю, какие дети молодцы! А потом встает Кирилл и говорит: «А Женя Морозова выписала 342 реки».

Вот в этом вся я. Всегда поднимаю планку выше других, при этом сильно переоценивая их возможности. Я всегда сама решала, на какие кружки мне ходить или не ходить, с детства мечтала выступать на сцене, быть балериной или клоуном. Очень любила петь. Всегда выдвигалась на разные конкурсы, но меня не допускали из-за проблем с ритмом и слухом. Это было препятствием и в танцах. Медведь не только наступил мне на ухо, но и потоптался. Я часами перед танцевальными выступлениями или соревнованиями репетировала в лесу за Домом творчества, отсчитывая про себя: «Пять, шесть, раз, два, три, четыре, пять, шесть, раз, два, три, четыре…» Это заканчивалось адской болью в мышцах, я не могла пошевелиться. Меня буквально несли на руках. Я ложилась в горячую-прегорячую ванну и растирала себя докрасна мочалкой, чтобы разогреть мышцы и не только добраться до места выступления, но еще и станцевать.

На первый вокальный конкурс попросили подготовить песню о любви. Мне было семь, и я не знала ни одной такой песни. Дома не было принято слушать музыку, только иногда, в праздники, папа играл на гитаре. Тогда я попросила школьную учительницу помочь мне с песней. Таким образом, моя первая песня о любви, которую я разучила, была народная фольклорная:

В роще пел соловушка, там вдали, Песенку о счастье и о любви. С красотой не справишься, век ты будешь мой. Ой, как ты мне нравишься, ой-ой-ой.

Конкурс я благополучно провалила. После неудачи с «Соловушкой» меня попросили спеть «В лесу родилась елочка», но снова мимо. Маме сказали, что стоит рассмотреть другие сферы и держаться от музыки подальше, о чем мама мне спокойно и сообщила. К сожалению, она почти никогда не выказывала какой-то особенной веры в мои способности. Но и обратного не было. Моя большая благодарность, что мама хотя бы мне не мешала. Она везла меня, куда я решу.

Не знаю, какая черта характера помогала мне, но я плевала на неудачи и шла дальше, на другие конкурсы, откуда меня также отправляли восвояси. А я так любила петь и выступать, мне нравился сам процесс. Почему я не стала учиться вокалу, не знаю. Возможно, потому, что все время было занято танцами.

Однажды, когда мне было четырнадцать, случилось невероятное. Меня взяли на первую «Фабрику звезд». Мама очень удивилась, как такое могло случиться. Но, по-моему, режиссеру пришлись очень по душе мои актерские способности. Когда я читала стихотворение, у него даже скатилась слеза. А песню я спела неизвестную, из школьной театральной постановки. Возможно, поэтому они не смогли распознать все фальшивые моменты и неверную мелодию. Мне как-то сказали:

– Женя, у тебя очень красивый голос. Иногда ты сильно фальшивишь, но так уверенно, что слушать тебя – одно удовольствие.

Дальше шла подготовка к передаче. На каждого участника в студии снимался клип. Я выбрала песню «Куда уходит детство». За день до съемки, подготовив легкое голубое платьице, белые гольфики и босоножки, я начала работать с голосом. Репетировала под адски зажеванную аудиокассету. Подруга сказала, что голос будет литься и красиво звучать, если выпить сырое яйцо. Я приготовила себе склизкое, отвратительное зелье. Страдала над ним час, не решаясь сделать глоток. От одной мысли, что я выпью эту сопливую жижу, меня выворачивало наизнанку. Но чего не сделаешь ради искусства! После первого же глотка в моем горле раскрылись все чакры одновременно. Я так завопила, что мою арию услышали все десять этажей подо мной. Решив, что если я сделаю еще несколько глотков, то совсем лишусь голоса, я оставила эту затею. Клип сняли. Но вскоре в передаче поменялись правила: запретили участвовать несовершеннолетним.

Более-менее чувствовать и слышать музыку я начала, когда мне было тринадцать. После очередного турпохода, коими я активно увлекалась, я взяла папину гитару. Меня вдохновила и покорила одна девочка-туристка с очень печальными глазами. Она пела про мотоциклиста, который лежит в крови. Ее звали Таня, и она рассказала, что эта история правдивая, так погиб ее парень. Мне непременно захотелось выучить эту песню. Я вообще лет до 11–12 знала наизусть весь репертуар только одной группы, которая звучала у папы в машине, – «Золотое кольцо» Надежды Кадышевой. До сих пор все строчки помню. Пишу, и меня охватывает светлая грусть от нахлынувших воспоминаний. У нас была даже «фамильная» песня – «Ой, мороз, мороз». Таня по телефону учила меня играть на гитаре. Интересное устройство – телефон. Эти огромные трубки со шнурами открыли для меня целый мир. Также по телефону бабушка учила меня читать. К сожалению, долго перебирать струны было непозволительно, так как и мои, и Танины родители были недовольны, что мы занимаем телефон и никто не может дозвониться. Сейчас, конечно, ситуация с очередью на телефон кажется странной, но время проводного телефона с теплой грустью навсегда останется в моем сердце. Я заносила песни в тетрадь, надписывала над словами аккорды. Тетради эти у меня до сих пор сохранились. В следующем походе я уже гордо сидела на берегу реки и играла собравшейся вокруг меня малышне и слушающей с открытыми ртами свой нехитрый и немного блатной репертуар: «Голуби летят над нашей зоной», «Афганистан», «Демобилизация».

До 16 лет мы с родителями так и прожили в Бибирево, но уже не в общежитии, а в отдельной двухкомнатной квартире. С братом были постоянные ссоры: какой канал смотреть по телевизору, кто кому мешает, кто убирается, кто моет посуду, но было и много теплых воспоминаний – в те моменты, когда мы объединялись. Наверное, поэтому я всегда плачу от счастья, когда вижу, как в кино, в жизни или рекламе люди объединяются.

В 12-этажном доме нас все очень любили, мы со всеми дружили. Правда, домом образцового быта его сложно было назвать. Соседи были алкоголиками. В квартире у нас постоянно водились тараканы, которых я очень боялась и визжала как резаная при их виде.

Я любила мыть лифт, который вечно кто-то пачкал и разрисовывал. А еще на день святого Валентина рисовала и анонимно подписывала всему подъезду валентинки. Вставала пораньше и раскидывала во все почтовые ящики. Мне так хотелось, чтобы жильцы каждой квартиры улыбнулись и ко всем заглянули любовь и тепло. При этом жить в том районе было довольно страшно, периодически у нас заводились маньяки, в подъездах не было ни домофонов, ни консьержей. Впечатленная смертью знакомой, которую зарезал маньяк возле ее дома, я таскала с собой огромные ножницы или отвертки.

Когда мне исполнилось шестнадцать, родители развелись, и мы переехали в купленную мамой трехкомнатную квартиру на станцию метро «Петровско-Разумовская». Там был домофон и не было тараканов, очень необычно. Наступило чувство спокойствия, но ощущение родного дома осталось там, в Бибирево.

В классе я была самая низкая. Очень комплексовала из-за своего роста. Однажды спросила у самой высокой одноклассницы Лизы:

– Как тебе удалось так вырасти?

– Я каждый день съедаю Nuts и пью персиковый сок.

Я прилежно следовала рецепту, но росту не прибавлялось. Лиза забыла упомянуть, что ее папа и мама оба ростом под два метра. Может, в том числе и этот мой комплекс стимулировал меня к лидерству, чтобы я была пусть и последней в шеренге, но первой в делах. В 4-м классе я полностью, от и до, организовала и поставила часовой спектакль «Буратино». Не помню, получила ли я удовольствие от процесса. Это было очень непросто. Но зато я сыграла главного героя. Участвовала во всех спортивных соревнованиях и почти всегда была первой: лыжи, бег, легкая атлетика. Но больше всего я любила выступать на сцене. Еще в детском саду, когда на празднике нам раздали четверостишья для зачитки Деду Морозу, чтобы получить от него подарок, мне было плевать на подарок, но непременно хотелось выступить, удивить. Сочтя, что стихотворение от воспитательницы довольно примитивное, выучила другое, длинное и красивое. Когда подошла моя очередь, я встала около «дедушки» и громко заявила:

– А можно я свое?

– Можно!

В зале повисла тишина. Неужели такая крошка написала свое стихотворение?

С невозмутимым видом я начала:

– Белая береза под моим окном…

По залу пробежала волна доброго смеха.

– Как тебя зовут, девочка?

– Я Женя Морозова.

– Запомните это имя! Вы еще услышите его на большой сцене! – пророчил самый значимый для меня волшебник.

С семи лет долгое время я писала во все телепередачи, а однажды вообще увидела номер телефона одной из них. Обычно давали только адрес, в основном общий, стандартный: Москва, улица Академика Королева, 12, или Шаболовка, 37, передача такая-то. И тут я вижу телефон. Саму передачу смотрю впервые. Дома никого нет, все ушли на рынок. Я не могла упустить такой возможности. Сняла трубку и набрала номер.

– Здравствуйте! Я хочу у вас играть! – дрожащим от волнения голосом, но стараясь звучать как можно увереннее, заявила я.

Пауза… Наконец на том конце провода поинтересовались:

– А сколько вам лет?

– Восемь!

И гордо добавила:

– Но скоро будет девять.

Пауза еще длиннее…

– А у вас есть команда?

– Да! – нагло соврала я, но терять уже было нечего.

– Вы знаете, у нас еще никогда не было детей. Мы перезвоним через десять дней.

Так началась моя телевизионная жизнь. Я стремительно собрала команду, мы начали репетировать на переменах, дома, на улице. Суть игры похожа на испорченный телефон. За двумя телефонными трубками-столами стоят команды, участники должны объяснить слово, которое дает им ведущий, при этом не сделав ни одного повтора, даже предлоги и однокоренные слова учитываются. В общем, здесь важны хорошее знание русского языка, сообразительность и богатый словарный запас. Ровно через десять дней из редакции перезвонили и сказали, чтобы мы приезжали на пробы.

Пробы мы прошли. И начали играть. Играли со взрослыми командами; почти все, кто в них участвовал, были или стали звездами театра, кино, музыки. Мы побеждали взрослых одного за другим. Причем сначала жутко проигрывали, а потом благодаря мне и брату побеждали на последней секунде. Это держало зал в напряжении, и в финале мы срывали бурю аплодисментов. Называлась наша команда «Друзья». Детских команд, кроме нашей, не было. После выпуска эфиров с нашим участием посыпались звонки от других детей. Я, как лучший игрок разных сезонов, выигрывала то спутниковую тарелку НТВ+, то семейную путевку на Мальдивские острова, то разные игрушки. Правда, путевку мама потеряла, не успев выйти из съемочного павильона. Но я совсем не расстроилась. У меня не было потребности путешествовать, было достаточно поездок к бабушке в деревню.

Потом мы стали играть в играх сильнейших. Со сколькими знаменитыми личностями тогда перезнакомилась, не сосчитать. Но я была слишком молода и задавала совершенно не те вопросы. Была возможность спрашивать, например, об их личных инструментах для развития и поддержания себя и своего таланта, учиться у них. К сожалению, я упустила эти возможности.

В какой-то момент, когда мы проиграли и я очень расстроилась, кто-то сказал:

– Жень, тебя Марусев зовет.

Когда я пришла, Олег Федорович (автор и ведущий программы) взял меня за руку и произнес:

– У нас было два талантливых человека – это ты и Надя Михалкова. Но ты талантливее, и мы хотим предложить тебе стать ведущей нашей передачи. Ты согласна?

Он еще спрашивает.

– Конечно, согласна!

Я до сих пор ощущаю некоторую неловкость за то сравнение меня с Надеждой Михалковой. И несколько раз, даже спустя 25 лет, порывалась подойти к ней и извиниться, но не решалась. Да это, наверное, было бы глупо – она ведь ничего не знала.

«Останкино» в тот период стал моим вторым домом. Я регулярно ездила на репетиции, потому что проводила тренировочные игры и помогала тренировать новые команды. Мне выпала честь тренировать в качестве ведущих «Пойми меня» Женю Стычкина и Пашу Майкова. Мне на тот момент было 10–11 лет. Я, шпинголявка, с умным видом объясняла им, как надо и как не надо. Это доставляло мне большую гордость. С Олегом Федоровичем около 25 лет я тепло дружила до последних дней его жизни. А Женя Стычкин помогал мне готовиться к поступлению в театральный и потом в течение всего времени трепетно меня поддерживал, за что я ему глубоко признательна. Он для меня маяк в актерском мире.

Передачи я проводила на ура. Без текста, без всяких подсказок, с детской непосредственностью. Зрители рыдали от смеха. Помню, первую свою передачу я вела с температурой 39,7. Моя голова почти кипела от жара и от софитов, но я скрывала это от взрослых, чтобы меня, не дай бог, не отправили домой лечиться.

Мы не могли позволить себе красивые наряды, поэтому мама по ночам шила мне платья для съемок. Они сохранились до сих пор. Самое первое, сделанное из бордовой бархатной занавески, спустя много лет надела моя доченька на свой десятый день рождения. В тот момент меня настигла невероятная ностальгия. Передо мной стояла моя маленькая девочка, моя Сонечка, которую я так сильно люблю. Я стараюсь дарить ей душевную теплоту и эмоциональное доверие, которые недополучила сама. Правда, с функциональной ролью я справляюсь не очень. Накормить и одеть детей для меня не стоит в приоритете, что очень не нравится их бабушке, моей маме.

Вернемся к телесъемке. Десятилетняя кудрявая девочка встает на специальную тумбочку, чтобы попадать в кадр с остальными участниками, и говорит одному из них заигрывающим голосом:

– Вот я все смотрю на вас, вы такой симпатичный, обаятельный, у вас уже, наверное, дети есть?

Он заливается краской. Мотает головой. А я отвечаю с видом знатока:

– А уже пора бы…

Ему было от силы лет девятнадцать-двадцать, но мне он тогда казался очень взрослым дядей.

Как-то раз один из участников команды, объясняя слово «мусор», сказал: «Милиционер». Я, возмутившись до глубины души, сделала ему замечание, мол, не стыдно ли так называть товарищей милиционеров.

Помню еще диалог с одной девушкой. Она была капитаном команды. Я спросила, чем она занимается в свободное от радио время. Она ответила, что собаками.

– И много их у вас?

– Четыре.

– Они большие?

– Да.

– О, вы, наверное, очень хорошо зарабатываете, что их так хорошо кормите?

Детская непосредственность, обаяние, уверенность помогали мне держать зал.

Для программы «Поле чудес» я долго составляла и кропотливо вышивала кроссворд, но когда все было готово, то выяснилось, что одно слово было с ошибкой. Как пишется слово «галерея», я запомнила навсегда. Лишняя буква «л» свела на нет весь кроссворд, и я так и не отправила его, чтобы подать заявку на участие в игре.

Потом я сделала соломенную картину. Солому для нее я собирала летом в поле, сушила, потом проглаживала утюгом, придавая каждой соломинке свой оттенок, чтобы получилось задуманное. Отправила Сергею Супоневу в передачу «Звездный час». Меня пригласили. Участвовать надо было с мамой или папой, но со мной пошла мамина коллега по работе. Там я выиграла телевизор и кубок.

Также я участвовала в «Полундре», где тоже что-то выиграла, в «Сейчас спою», писала в другие передачи. Не везде, но во многих посчастливилось принять участие. Параллельно я собирала команды в школе, тренировала их и помогала пройти отбор, чтобы они тоже смогли поучаствовать в «Пойми меня». За свою активность мне приходилось жестоко расплачиваться. В 5 классе мне пришлось уйти из своего класса. Из-за съемок, концертов и других занятий я редко посещала школу. При этом училась всегда хорошо – зубрилой не была, но слыла старательной. Даже, помню, сидела по ночам, готовилась, а на следующий день одноклассники просили дать списать, и я отказывала, потому что не хотела отвлекаться от написания контрольной, да и было обидно, что я приложила столько усилий, а они хотят выехать на мне. Они обижались. Это всегда было очень неприятно. Я часто думала: «Все, стану двоечницей, не буду учиться. Надоело, что на меня так обижаются». Но даже когда я ничего не учила, все равно умудрялась хорошо отвечать. Ну не получалось у меня быть двоечницей. Также мне помогало умение грамотно списать или, выйдя к доске, благодаря хорошему зрению читать с учебника, лежащего передо мной на парте, виртуозно пересказывая текст своими словами.

Я все чаще стала общаться со старшеклассниками – с ними было интереснее, чем со сверстниками. Одноклассники смотрели на меня с презрением, редко разговаривали со мной, сплетничали за спиной, а однажды объявили забастовку. Так совпало, что сменилась и классная руководительница. Она вела математику, и мне казалось, что я ее раздражаю. А в параллельном классе была учитель литературы и русского языка, которую я очень любила. Мы до сих пор общаемся. После третьей четверти я пришла к директору Наталье Викторовне:

– Я хочу перейти в 5 «В».

– Почему?

– Можно я просто перейду в 5 «В»?

– У них немецкий. А ты учишь английский.

– Я догоню. Но я больше не могу учиться в своем классе.

– Но почему? Ты же звезда нашей школы. А мама почему не пришла? Она в курсе? Такие вопросы решаются с родителями.

И тут меня прорвало. Я рыдала сильно и громко. Говорила, что маме все равно. Она даже мои домашние задания никогда не проверяет и не спрашивает, какие оценки я получила. Ей плевать на меня и на то, где и как я учусь. А папа даже не в курсе, в каком я классе. Он всегда путает. Сейчас мама рассказывает моим детям:

– Ваша мама была очень самостоятельной. Она прекрасно училась, и мне никогда не надо было ей помогать с уроками. Я так гордилась этим.

А тем временем я приносила домой пятерки, дипломы, награды, позже принесла красный диплом об окончании университета. Но родители на все мои достижения реагировали очень спокойно. Будто бы я из булочной с хлебом вернулась. Я была очень удобной самостоятельной школьницей.

После той беседы с директором я почувствовала себя одинокой и беззащитной. Вышла с опухшими глазами и губами, не рассчитывая на успех. Читатель, уделяй детям, да и вообще близким людям больше внимания! Причем не тогда, когда они ведут себя плохо, а именно когда все хорошо. Мы привыкли думать, что если ребенок шалит, плохо учится, то нужно срочно браться за его воспитание, ругать, манипулировать, поучать. А вот когда он в одиночку сидит, играет, хорошо учится и сам себя обслуживает, родители, радуясь этому, спокойно занимаются своими делами. Хорошее поведение ребенка становится само собой разумеющимся. А ведь необходимо подпитывать своей энергией именно эти моменты. Тогда ребенок будет оставаться наполненным. Знаешь, сколько посланий пишут родители с просьбами о своих детях, когда те болеют, или есть проблемы с учебой, или на носу экзамены? И просят чаще всего о том, чтобы дети хорошо учились, были послушными, нашли свое призвание. Но крайне редко, и то после моего нагоняя, пишут слова благодарности за то, что дети здоровы или за то, что они хорошо учатся. И почти никогда я не получала сообщений с просьбой о мудрости, о силах, ресурсах стать таким родителем, чтобы воспитать и вырастить счастливого ребенка, который будет чувствовать себя любимым и любящим. С просьбой стать таким родителем, рядом с которым ребенок будет чувствовать себя любимым, защищенным, раскроет весь свой потенциал, свои таланты и найдет свое предназначение самым благоприятным и радостным для него образом.

Меня все-таки перевели в другой класс. За три дня я научилась читать по-немецки. Подружилась с ребятами. Но старалась больше не выделяться. Отказалась быть старостой. В 7 классе совет школы предложил мне баллотироваться в президенты школы. Тоже отказалась. Я сдерживала свою энергию и задор. Куда делась та Женя, которая на вопросы «Кто готов?», «Кто хочет?» всегда отвечала «Я!»? Спряталась. На долгие годы. И, думаю, до сих пор еще не вылезла до конца.

Я не любила вставать рано утром в школу и, кроме того, мечтала скорее поступить в театральное училище. Поэтому после 9 класса пошла в школу-экстернат, где в общей сложности за полгода окончила 10 и 11 классы. По всем предметам были пятерки, кроме физики. Мне очень не хотелось готовиться к экзамену, но преподаватель пошла мне навстречу, сказав, что четверку может поставить и без экзаменов, но если я хочу самый высокий балл, то придется сдавать. После отличного ответа на билет по химии учитель сказала, обращаясь ко всему классу:

– Всем бы так знать химию. Хотя Жене она пригодится разве что для роли жены Менделеева.

Тут я подумала: и правда, зачем тратить время на подготовку к физике, если можно посвятить его театру? И согласилась на четверку.

В целом экстернат был хорошим выбором. За шесть месяцев я усвоила больше знаний, чем мои прежние одноклассники за два года.

Но у каждой медали есть оборотная сторона. Я тоже не ангел. Я обычный человек, идущий своим путем. И на моей дороге было достаточно развилок. Порой девочка-отличница выходила во двор. Тут собирались разные компании, с некоторыми мы играли в «слабо». Тогда я и научилась курить. Но попробовала гораздо раньше. Первый опыт был с дядей. Сидя на крылечке нашего деревенского дома, он курил Camel. Мне было года четыре. Я попросила дать попробовать. Он дал и поинтересовался:

– Ну как?

– Вкусно! – восторженно ответила я.

Потом прибежала к маме, глаза по пять копеек:

– Мама, я покурила! Это так вкусно!

Сейчас я очень сожалею о том случае.

Благодаря тому же дяде мы с братом впервые попробовали брагу. Дядя гнал самогон, а мы, решив, что это березовый сок, взяли железную большую деревенскую кружку, зачерпнули полную. Глоток, другой. Переглянулись с братом:

– Еще?

– Еще!

Тут наконец мама и папа, которые находились поблизости, прозрели и закричали:

– Э-э, стоп!

Мне было около пяти.

Но вернемся к дворовым играм в «слабо». Тогда мне было восемь. Мы развлекались тем, что искали самые длинные бычки. Нашедшему полагался приз – докурить. Не насытившись бычками, мы с братом отправились искать сигареты домой. Мама курила тайком от нас, но мы давно это просекли. Мы вели счет папиным сигаретам, которые странным образом пропадали, когда его не было дома. До сих пор помню, как досмотр выявил, что в одной пачке было 3, в другой 5 и в третьей 12 сигарет, в каждой не хватало по несколько штук. Поразительно, какие моменты и детали остаются в нашей памяти. Так вот, нашли мы сигареты и отправились на балкон. И там я выкурила полноценную сигарету. Восторга никакого уже не было, очень кружилась голова.

Но дальше было хлеще. Наверное, я слишком рано стала взрослой, вернее, почувствовала себя таковой. Это был период моих активных съемок, ведения концертов на больших сценах, таких как ЦДКЖ, Олимпийские детские игры, были концерты танцевальной студии, где я не только танцевала, но и была ведущей шоу. Казалось, что мне по силам испытывать уже самые взрослые чувства и совершать недетские поступки.

В конце шестого класса у меня случились первая любовь и первый поцелуй. Его звали Антон, он был старше на три класса. К сожалению, лет пять назад узнала, что он умер. Слишком много пил, сердце не выдержало. Ему не было и тридцати. У меня странное свойство: я помню почти всех, с кем пересекалась моя жизнь, и пытаюсь узнавать, как складывается их судьба, где они, как они. С началом «любви» начались мои опоздания домой и объяснения их причин. Гулять мне разрешалось до семи вечера. Каждый год я получала в подарок на день рождения 20 дополнительных минут, и так росло мое прогулочное время. Мне не позволялось краситься, ходить я должна была в шапке, берете или капоре и с застегнутой курткой. На оригинальность не претендую: завернув за угол, я все, что можно, снимала и расстегивала, а губы красила заранее припрятанной помадой.

С Антоном мы познакомились в турпоходе. Он нравился многим девочкам и, конечно, не ускользнул от моего внимания. Зимой мы тусовались в подъездах нашего родного Бибирево. Самым интимным местом был лифт. Нас в компании было несколько человек: я, моя тогдашняя подруга Катя Кузнецова, Антон, Сеня, который сейчас сидит в тюрьме за убийство своей девушки, совершенное им в состоянии опьянения, ну и разные другие ребята, всех перечислять не буду. Мы играли в бутылочку. Пили пиво, курили, застревали в лифте, специально нажимая на «стоп», и сидели там в интиме. Иногда лифт и вправду ломался, приходилось вызывать лифтеров. Самое нелепое, что лифтером в тех домах была мама Кати Кузнецовой, которая «застревала» с нами в этом лифте. Мы научились ловко выбегать из кабины, пока лифтер, находясь на другом этаже, снимал блокировку. Пару раз Катина мама все же ловила нас. И мой первый поцелуй случился именно там… в лифте… Это было очень приятно. До сих пор помню щекотку в области поясницы. Весной мы лазили на крышу. Я, конечно, отговаривала друзей и не хотела туда идти. Но как-то раз пошла, хотя к краю не приближалась, в отличие от моих отчаянных подруг. Именно в этот день брат из окна нашей квартиры увидел меня на этой крыше, хотя дом находился в 400 метрах от нашего. Он не поленился снять меня на камеру и вечером показал маме. Как я умоляла ее не рассказывать папе! Он не поймет, он, работая в милиции, почти каждый день алкоголиков с крыш вытаскивает. А тут дочь. Я даже представить боялась, что мне за это будет. Поэтому билась в истерике и ползала на коленях, умоляя не рассказывать. Больше я не ходила на крышу, кажется… Зато я и все та же Катя однажды насобирали пустых бутылок, сдали их и купили полтора литра джин-тоника. Распили вдвоем. Как же меня шатало… Антон, когда мы пришли к нему во двор, по поручению его мамы отвел меня домой. Я к тому времени пришла в себя. Дома села делать уроки. Вошел брат, принюхался:

– Так вот от кого спиртом пахнет!

Вошла мама:

– Ты что, пила?

Я сказала, что нет. Мама не поверила, потому что запах джин-тоника был явный. Я стала отмазываться, что джин не пила, только тоник. Мама молча идет на кухню. Плетусь за ней, сажусь на табуретку и начинаю мямлить:

– Мам, да не пьяная я… Мам…

Она принялась что-то говорить про наследственность – папа пил, дед пил… Я ушла спать. Утром явилась в школу с перегаром и жуткой головной болью. Помню только урок географии. Зато вечером, вернувшись, встретилась с папой. Не зная, рассказала ли мама ему что-то, почувствовала, как подкосились от страха ноги. Уверенным голосом попросила маму налить чай. И тут заговорил папа:

– А может, джина? С тоником?

Потом он меня еще очень долго так подкалывал. Больше я никогда в жизни не пила джин-тоник. Да вообще алкоголь употребляю крайне редко.

В некоторых компаниях от противной, обжигающей горло водки из пластикового стаканчика я не отказывалась. Давилась, но сохраняла спокойное, уверенное лицо, как будто пила уже сотни раз. Это было противно, но модно, а я хотела быть в тренде. Не хотела выделяться. Да и было-то мне всего двенадцать.

С Антоном мы встречались целых четыре месяца. Тогда мне это казалось вечностью. Я решила, что люблю его, но ему ничего не сказала, а он меня внезапно бросил. Не помню почему, но помню, как лежала дома и рыдала. Это был единственный раз, когда мама видела, как я плачу от душевной боли. Больше я ей этого не показывала. Собственно, и сама я только четыре раза в жизни видела, как мама плачет. Один раз, когда мне было года два-три, мама поссорилась с папой и по ее щеке скатилось несколько слезинок. Второй раз – на похоронах ее мамы, но так же сдержанно. Третий раз – на свадьбе у брата, а о последнем эпизоде расскажу позже.

Мамочка, как же тяжело тебе живется! Ты ведь на самом деле не сухая и не холодная, просто не позволяешь проявляться чувствам и эмоциям. Ты выбрала тактику, что для нас у тебя все хорошо, и нам нельзя показывать свои неудачи и переживания. Я выросла в этом и теперь не могу показывать свои переживания тебе. Мне так не хватало мамы, мне так хотелось с тобой поделиться, но я не могла, боялась твоих насмешек и осуждений, ведь ты бы сказала, что это все ерунда, пройдет. Я тогда оплакивала свое разбитое сердце, захлебываясь несколько часов; ты спросила, что случилось, кто меня обидел. Я сказала, что просто болит голова; ответ тебя устроил, и ты ушла. Пишу это, а воспоминания живы как вчера, и стало так больно, что нет у меня той понимающей, обнимающей мамы. Я всегда ее искала в других женщинах. То это была моя классная руководительница Ирина Федоровна, которой я могла все рассказать, с которой могла быть собой и делиться страхами и переживаниями, то педагог по танцам Ирина Борисовна, то мама друга, тетя Таня, к которой я ездила на другой конец города, тратя уйму времени. Я нуждалась в них. Мамочка, я за всю свою сознательную жизнь никогда не слышала от тебя простых слов: «Я тебя люблю». Я это знаю, но я их не слышу, не чувствую ласки. Своим детям я по двадцать раз на дню говорю, как люблю их. Обнимаю, ласкаю. Просто так, ни с того ни с сего. И надеюсь, не унаследую от тебя эту черту внешней холодности, хотя иногда она проскальзывает во мне в отношениях с детьми, но я растапливаю ее. Это же невероятно сложно – жить, подавляя в себе эмоции. Как мне хочется быть к тебе ближе, но так страшно сделать шаг навстречу. Недавно мы ехали с тобой в машине и провели бок о бок на заднем сиденье три часа. Мне так хотелось взять тебя за руку. Но меня словно парализовало, когда я попыталась придвинуть свою руку к твоей, как будто между нами невидимая решетка под напряжением и, если я коснусь тебя, меня шарахнет током. Я часто глажу, обнимаю, держу за руку даже еле знакомых людей. Но я не могу коснуться своей мамы. Меня охватывает ужас даже при мысли попробовать заглянуть вглубь тебя. Мне так страшно увидеть там уязвимую женщину.

Для меня мама – сильная женщина, которая не болеет, не переживает, не страдает и всегда владеет собой. Я никогда не видела в ней женщину. Холодная выдержка, прагматизм, сдержанные манеры, контроль, стерильная правильность – вот что я ощущала, находясь рядом с ней. Даже внешне мама не казалась мне особо красивой. Короткие кудрявые волосы, которые никогда не отрастали, и я не могла делать ей прически; деловые костюмы, и даже если был повод надеть вечернее платье, оно не добавляло женственности. Хотя многие считали маму красивой. У нее был нос с горбинкой, и я ежедневно растирала свой нос пальцами в надежде оставить его курносым или прямым, ибо очень не хотела стать похожей на маму. Сейчас, просматривая старые видеозаписи и фото, я вижу в маме интересную, необычную красоту, которую не оценила в детстве. А ее нынешний муж Сергей потихоньку делает ее более тактильной и чувственной. Он стал своего рода мостиком между нами, переводчиком, за что я ему благодарна. Мама всю жизнь проработала руководителем отдела в крупном издательстве. Когда я общаюсь с ее подругами юности или сослуживцами, о маме складывается впечатление, что под одним именем мы знаем двух совершенно разных людей.

Лет с пяти и до четырнадцати я каждый день плакала: боялась умереть. Хотела жить вечно, в идеале вместе с мамой, папой и братом. Я была уверена, что мне никогда не надоест быть с семьей и с собой. В мире столько интересного! Мне хотелось все попробовать, всему научиться. Мне нравилось жить. Но насколько сильно я любила жить, настолько же сильно боялась, что это внезапно закончится. Этот страх мучил меня. Но я не могла рассказать родным о своей боли. Звонила в анонимную службу поддержки, когда дома никого не было. Номер телефона нашла в справочнике «Желтые страницы». Я очень любила, когда никого нет дома. Нет никого, от кого мне нужно было бы прятать свои эмоции. Сейчас мне легче, страх ушел, но жить – пусть не вечно, но очень долго – я все еще хочу. Пока в голове цифра больше 120 лет. В 98 лет, возможно, решусь прыгнуть с парашютом. Не спрашивайте, почему такие цифры. Так у меня в голове.

Мама! Однажды, набравшись храбрости, я впервые решилась поговорить с тобой откровенно, попросить разрешения остаться у Андрея на ночь. Это был мой первый мужчина, и жил он в ста километрах от Москвы. Мы встречались на тот момент уже больше года, мне было семнадцать. Я не могла сказать тебе это в глаза и написала письмо. Когда пришла за ответом, еле передвигая дрожащие от стыда ноги, ты, вместо того чтобы поддержать мое откровение и тот шаг, который я сделала тебе навстречу, вернула мне запечатанный конверт. Ты прочла письмо, запечатала и надписала сверху: «Прочти и посмейся над этим через десять лет». Я была растоптана, унижена. Я понимаю, что ты сделала это не специально. Ты не смогла тогда найти в себе мужества тоже сделать шаг мне навстречу, выйти на откровенный разговор, и ничего лучше сарказма не придумала. Мне даже сейчас от этого очень больно. Только что прожила все это еще раз. Мама, представляешь, мне проще обнажить свою душу перед миллионами людей, чем перед тобой одной. Это страшно. Я с содроганием думаю о том, что, даже прочитав эту книгу, ты вернешь ее с похожим напутствием. Что не найдем мы обе в себе сил обсудить все глаза в глаза. Спустя десять лет я открыла конверт. Прочла. Мне не было смешно. Я плакала.

В общем, у меня была вот такая двойная жизнь. Я была очень целеустремленной, всесторонне развитой, но в то же время вращалась в сомнительных компаниях.

Деревня

Еще одна огромная часть моего детства – деревня под Можайском. Как я ее люблю! Все лето мы с братом проводили у папиных родителей. Папа родился в Белоруссии, и когда ему было четыре года, семья переехала в эту деревню. Там он и вырос. Мама была москвичкой и приехала, как раньше было принято, «на картошку». Ходила в дом к бабушке Шуре за молоком. Там и встретила папу. Поженились они через три месяца, стали жить в Москве. От знакомых и родственников я узнала, что на самом деле так мама нашла способ уехать от своей холодной властной матери.

Моя бабушка Келя (по паспорту она Клара Евсеевна, но при рождении получила имя Кейля и в синагоге записана так же), мамина мама, очень переживала, что мама вышла замуж за деревенского. Мало того – не за еврея, а за белоруса. Это было для нее настоящей катастрофой. В отместку она несколько лет не разговаривала ни с мамой, ни с папой. С мамой начала общаться, когда узнала, что родилась я. С папой не говорила еще четыре года. Я стала ее любимой внучкой. Бабушка Келя многому меня научила. Когда я была совсем малышкой, возила меня за границу, покупала подарки, водила в театры и музеи.

Моя мама никогда не видела своего отца, даже не знала, как он выглядит. Несколько лет назад я с помощью частного детектива разыскала место, где он похоронен, и после нескольких часов блужданий по огромному кладбищу нашла могилу. На надгробии было фото. Так мама узнала, как выглядит ее отец. Кроме того, выяснилось, что у деда были другие дети. Я оставила на могиле записку, в которой обращалась к родственникам с просьбой связаться со мной. Но, похоже, листик унесло ветром – никто мне так и не написал. Грустно: мама всю жизнь считала, что у нее нет братьев и сестер – ни родных, ни двоюродных. А тут такое сокровище.

В надежде, что эту книгу прочтет кто-нибудь из наших родственников, хочу сказать, что маминого отца звали Владимир Белкин (отчество пусть назовут те, кто откликнется, а мы потом сверим данные). Его мать – Белкина Мария. Они похоронены вместе в Новокосино. Бабушка Келя всю жизнь прожила одна, точнее, с сестрой Гитой, которая в 1980-е репатриировалась в Израиль, но почти сразу пожалела об этом. Однако пути назад уже не было. Бабушка Гита прожила десять лет в одиночестве, ожидая разрешения вернуться в СССР. Когда разрешение было получено, она отправила свой багаж, но сама до аэропорта так и не доехала – сердце не выдержало нахлынувших эмоций. Бабушка же Келя была так холодна и сдержанна, оттого что не знала материнской ласки. Ее мама умерла, когда бабушке было двенадцать, оставив на попечении вечно работающего отца и брата с сестрой. Воспитывала Келю тетушка, Элла Соломоновна, вдова фронтовика. Она была уникальным человеком – директор московской школы, заслуженный учитель биологии. До самой своей смерти в 98 лет она делала гимнастику, читала без очков, сохраняла ясность суждений и была очень целеустремленной. Сломав шейку бедра в 95 лет, она плюнула на вердикт врачей, что не сможет ходить: начала делать упражнения и на удивление всем пошла. Она всегда была центром сбора для нашей большой семьи, разъехавшейся по разным странам. У Эллы Соломоновны была родная внучка Катя, она же троюродная и ближайшая сестра мамы, жена знаменитого актера Валерия Гаркалина, которого я называла просто дядя Валера. Глядя на эту пару, я думала: неужели постоянно нужно делать выбор между семьей и творческой реализацией? Мне казалось, что репетиции, гастроли, спектакли, съемки очень сильно отрывают от семьи. С одной стороны, мне хотелось быть домашней женщиной и всю себя отдавать мужу и детям. С другой – душа требовала публичного проявления, яркой жизни на сцене и на экране. Вспомнился случай. Однажды мы приехали к ним в гости, мне было лет восемь, и я спросила у дяди Валеры, есть ли у него кассета с фильмом «Ширли-мырли», хотелось посмотреть, пока взрослые общаются. Дядя Валера аж подскочил: «Нет!» И тут я увидела кассету на полке. Я спросила у тети Кати:

– Теть Кать, а почему дядя Валера сказал, что кассеты с фильмом нет?

– Он столько раз его смотрел, что ему уже плохо, – с доброй улыбкой ответила тетушка.

Во время войны прабабушка Элла вывезла всю школу, а с ней и своего сына, и племянников, среди которых была и моя бабушка, в эвакуацию. Моя бабушка Келя, которой на тот момент было семнадцать, сбежала на фронт. Элле Соломоновне стоило огромных усилий разыскать ее и вернуть обратно. И, возможно, это был единственный раз, когда они обе плакали: прабабушка Элла от того, что чудом уберегла племянницу, а бабушка от того, что ее не пустили на фронт. Весь род по маминой линии, видимо, по причине отсутствия мужчин, запретил себе проявление чувств.

Папина мама, бабушка Шура, выросла сиротой. Мама ее умерла от преждевременных родов двойни, которые начались после того, как пьяный муж полез на нее с кулаками. Бабушке в тот момент было полтора года. Когда ей исполнилось четыре, отец ушел на войну. На прощанье он бросил: «Овца сдохла, пусть и ягненок подыхает». С войны он не вернулся. Погиб, возвращаясь из Берлина, под Брестом. Бабушка осталась с новоиспеченной мачехой, характеристика которой есть в большинстве сказок. Шура сбежала от нее и стала жить со старенькими бабушкой и дедушкой. Ей с юных лет приходилось трудиться – то на кирпичном заводе, то санитаркой в больнице. Она была очень активной и эмоциональной. Она, как и я, испытывая радость или печаль, сразу давала волю слезам.

В уже упомянутой деревне под Можайском, куда бабушка Шура с мужем и детьми переехала из Беларуси, имелось свое хозяйство. Для меня в детстве было обычным делом ощипать зарубленную курицу или утку, поймать безголового петуха, обкоптить свинью, доить и пасти коров, наколоть кучу дров. О коровах стоит сказать отдельно. Я их безумно любила. Когда наступала наша очередь пасти, это был особенный день, к которому я готовилась. Меня встречала дивная свежесть утра. Восходящее солнце согревало озябшее тело и ласкало лицо, утренняя роса облизывала ноги; я собирала ее с травинок и умывала еще не до конца проснувшиеся глазки. Ветер разносил запах цветов и навоза. Вот моя идеальная картинка детского утра в окружении сорока коров, где я – настоящий пастух. Я заранее учила стихи, которые на заре в поле читала коровам. А они смотрели на меня умными глазами и хлопали большими ресницами. Это были мои первые внимательные зрители! Я обожала косить траву и потом собирать сено. Взрослые затаскивали сено в сеновал, и детвора весь день скакала на нем, чтобы утрамбовать. Под самой крышей на балках висели спортивные кольца. Когда сена набиралось так много, что можно было до них дотянуться, начиналось настоящее веселье. Мы раскачивались на кольцах, отпускали руки и плюхались в сено. Все тело чесалось от сухой травы, но было так весело, что не хотелось уходить.

А еще у бабушки были пчелы. Очень злые пчелы. Кавказские. Когда мы качали мед, вся деревня пряталась. Бабушка же брала соты голыми руками. А я помогала ей, окуривая ульи с помощью специального устройства. Приходилось натягивать на себя несколько слоев одежды и перчаток, потому что защитная форма была дырявой. Я стояла с ног до головы облепленная пчелами и все время порывалась бежать – это был единственный способ избавиться от них. То ли от нервного перенапряжения, то ли от аллергии на укусы я после сбора всегда сваливалась с температурой. Мне говорили, что это хорошо, иммунитет вырабатывается. Зато как вкусен был мед! Я признавала только тот, что в сотах. Да и молоко покупное я до сих пор пить не могу, только парное. Когда у нас не было своей коровы, я ходила на местную ферму и нанималась счищать коровье говно в специальные стоки, лишь бы мне разрешили попить парного молока, а на десерт еще и попасти, причем верхом на лошади, рогатых кормилиц. Такой труд мне не был в тягость: в деревне с самого раннего детства было много обязательств. Я с радостью их выполняла, чувствуя себя нужной и полезной. Значит, меня можно любить. Так мне казалось.

Рядом жили мои двоюродные, троюродные братья и сестры, мы часто проводили время вместе. Но в основном я была с братом. Он младше меня на полтора года, и мама всегда заставляла меня брать его с собой. Часто мы присматривали за младшими двоюродными братом и сестрой. Не всегда мы делали это с охотой. Нам хотелось погулять.

Для меня было огромным удовольствием сесть на мой первый и единственный в жизни велосипед «Аист» и поехать куда глаза глядят. Не имея плееров, телефонов и других гаджетов, я, как и многие дети моего поколения, училась наслаждаться тишиной и природой. Весь фокус внимания был здесь и сейчас. Мозг фиксировал все, что вокруг, и каждую ямку, выбоину, лужицу, камешек, спуск или подъем я помню до сих пор. А самое ценное то, что я помню запахи. Стоит сейчас встретить похожий запах, как моя душа уносится в тот или иной период жизни. Воссоздание ароматов – хороший инструмент управления эмоциями. Я пока не изучала ароматерапию глубоко, но чувствую, что здесь кроется огромный ресурс. Иногда я использую это, готовясь к той или иной роли. Когда параллельно есть несколько разных проектов, связанных с актерской деятельностью или бизнесом, я комбинирую ароматы духов или эфирных масел. И если нужно войти в определенное состояние, использую то, что выбрала ранее именно для этого проекта.

Родители нас почти не наказывали. Было, конечно, несколько случаев ремня или крапивы от папы, но чаще все ограничивалось угрозами. Наверное, не за что было особо наказывать. Но один случай запомнился мне на всю жизнь. Нам с братом было 6–8 лет, мама обещала прокатиться с нами на велосипедах по деревне, но попросила подождать, пока она закончит мыть посуду. И тут наш дядя предложил поехать в город. Ну, мы и уехали счастливые, веселые, не предупредив маму. А вернувшись, поняли, что нас, оказывается, ищет уже полдеревни. Все в недоумении: дети пропали. После этого нас на весь день посадили под домашний арест. Это было жуткое наказание.

Росла я в деревне среди матерщины и пьяниц. Матом тут разговаривали. Кроме мамы, бабушки, тети с дядей и еще нескольких маминых подруг, пили все. При этом я умудрялась каким-то чудом не разлагаться в этом угаре, а даже духовно расти. Как-то раз мама попросила меня разыскать папу и позвать его ужинать. Поиски привели к местной церкви, в которой размещался пивной бар. Я вошла. Внутри горел яркий свет, но никого и ничего нельзя было разглядеть в плотной пелене сигаретного дыма. Какие-то тени пили пиво, играли в карты. Картина для меня привычная. Прохожу к барной стойке, что у алтаря, и спрашиваю, где отец. Бармен указывает в туман. Я поворачиваю голову и вижу отца, которого окружили несколько человек. Явно назревает конфликт. Я с детства боюсь пьяных, но если речь о защите близких, во мне просыпался зверь. Молнией влетаю в толпу и отчеканиваю:

– Стоять! Только попробуйте!

Затем хватаю папу и вытаскиваю изо всех своих одиннадцатилетних силенок на улицу. Дальше каким-то образом все пьяницы вдруг очнулись, пришли в себя, и вот мы уже идем с папой по деревне, а за нами – толпа полутрезвых мужиков. Мы направлялись к бабушке Шуре, которая после смерти мужа второй раз вышла замуж за чудесного человека дедушку Гену и перебралась к нему в соседнюю деревню. Идти было около двух с половиной километров. Это одно из очень ярких воспоминаний детства. Ночь, звезды, луна. Я, папа и человек десять уже почти протрезвевших мужиков хором поем нашу семейную песню «Ой, мороз, мороз». Вскоре мы увидели маму, которая выехала нас встречать на велосипеде. В деревне все обо всех всё знают, и не заметить такую толпу было невозможно. Ее реакции я не помню совсем. Только ее приближающийся силуэт.

Не все папины попойки были такими веселыми. Эта – скорее исключение. Когда папа уходил в запой, он становился агрессивным. Было тревожно ждать его возвращения домой, отсюда у меня развилась звериная чуткость к чужому настроению. Чтобы выжить, я научилась мгновенно считывать настроение и состояние папы по звуку поворачиваемого в замочной скважине ключа. Иногда нам с братом приходилось прятаться под столом, в шкафу, даже в нише туалета, где проходили трубы. Пропадал папа не только в запоях. У него была страсть к азартным играм, которые часто забирали все заработанные не только им, но и мамой деньги.

В детстве я не знала этих подробностей и даже радовалась, когда однажды он принес мне подарки из казино: большую мягкую игрушку-крокодила и очки виртуальной реальности. Папа, вообще-то, больше и не дарил мне подарков, кроме вот этих, выигранных. Еще там был жутко вонючий набор из ядреного дезодоранта и туалетной воды на 9 мая. На Новый год или день рождения, мне кажется, подарки были в основном от мамы. А от папы только это и помню, но как же я тогда обрадовалась этим очкам, игрушке и дезодоранту! Надо сказать, что вообще подарками от мужчин жизнь меня до сих пор еще не баловала. Поэтому каждый для меня невероятно ценен. Но папа сделал мне два самых важных подарка, которые не сравнятся ни с чем: мою жизнь и благословение на эту жизнь в нашу последнюю встречу.

Папа был невысокого роста и склонен к полноте – эдакий пухляш с большими голубыми глазами. Он был весельчаком, но и очень вспыльчивым человеком. Его обожали женщины, особенно молоденькие. Вторая его жена всего на два года старше меня. Мне было сложно понять, что они в нем находили. Не сильно образованный, пьющий, в основном без денег, а после пятидесяти наполовину без зубов. Но сейчас я понимаю его секрет: он лучился энергией, задором, добротой. Когда был трезв.

После ухода из милиции папа пробовал себя в бизнесе. Держал продуктовую палатку, продавал квартиры, несколько раз открывал свою швейную фабрику. Имея семь классов образования, папа, к сожалению, был слишком доверчив к людям и абсолютно неграмотен юридически. Все сделки, контракты, договоры были на словах, и его часто «кидали». Эти события приводили к все более частым запоям. Я радовалась, когда его не было дома. Мне было так спокойнее. Когда мне исполнилось шестнадцать, это стало невыносимо. Однажды я задержалась со своим парнем Кириллом у друзей. Вернувшись домой, поднялась к себе. И тут вошел отец. У него был так хорошо знакомый мне безумный взгляд. Он схватил меня за волосы, швырнул об пол, крича, что сейчас поедет и посадит Кирилла. Мне было очень страшно, но не за себя, а за Кирилла. Я встала на краю лестницы, рискуя скатиться с нее кубарем, и сказала, что не пущу его. Потом папа куда-то делся. Я позвонила маме, сказав, что у него «белка». Мама тут же рванула из Москвы к нам в деревню. А я сидела, глядя то в стену, то на вырванные клоки своих волос, и мне было очень больно. Не физически, а душевно. Не помню, просил ли папа у меня за это прощения. Но я его все равно любила.

Когда папа был трезв, мы чудесно проводили время. Мне запомнилось, как он делал забор, а я под его руководством смастерила настоящую калитку. Сколотила основу, выпилила узоры и выкрасила ярко-зеленой краской. Калитка прослужила нам лет пятнадцать, пока ее не заменили на более современную.

Мы с папой были заядлыми рыбаками. Нашей мечтой было отправиться на ночную ловлю, чтобы всю ночь провести у костра, наблюдая за светящимся поплавком и слушая сверчков. У меня была своя удочка: бамбуковая палка, леска, грузила, поплавок, крючок. До сих пор я не очень признаю все эти новомодные удилища с катушками и кучей всяких плюшек. Но мечта никак не осуществлялась, рыбалка заканчивалась с заходом солнца. То моя молочно-белая кожа за день обгорит на солнце до такой степени, что поднималась температура, то случался еще какой-нибудь казус. Одна из таких попыток провести ночь на рыбалке оставила след на всю жизнь в виде шрама на пальце. Папа, я, брат и двое наших друзей снарядились на рыбалку до утра. В навозной яме около сарая и под всеми дощечками, какие валялись около дома, мы насобирали червяков, аккуратно уложив их в консервные банки. Приехав на речку, в место под названием Буковище, мы разложились и первым делом насобирали хвороста для костра. А затем приступили ко второму важному делу. Воровать горох с полей колхоза было одним из любимых занятий всех деревенских детей. Сейчас я понимаю, как это было опасно: мы ложились в траву, чтобы скрыться от глаз работающего в поле тракториста. Случалось, что трактор кого-нибудь переезжал. Но удержаться мы не могли – уж очень горох был вкусен. Улучив момент, мы с ребятами побежали в поле подкрепиться, пока папа раскладывал снасти. Вернулись сытые и довольные. Я села у костра и принялась чистить картошку для ухи. Погода стояла чудесная. Было тепло, зелено, вид на любимую речку Протву умиротворял. В середине реки раньше стояла мельница, там остались столбы и сильный водоворот. То ли я засмотрелась на окружающую красоту, то ли всему виной моя неуклюжесть, но при выковыривании очередного картофельного глазка нож прошел через весь клубень и настиг мой палец. Заливая себя и теперь уже неудавшийся суп кровью, я визжала как резаная. Рыбалка закончилась, не начавшись.

У нас было еще одно увлечение, которое я очень люблю до сих пор. Это собирание ягод. Мы вставали рано утром, пока не так жарко и мошкара еще не слишком активна, ехали в лес или на опушки и собирали там ягоды и грибы. По рекомендации мамы мы сначала наедались ягодами вдоволь, а потом уже приступали к сбору. Земляника, малина, черника, смородина – запахи и вкусы моего детства. Я до сих пор ягодная душа. Очень люблю облепиху, но собирать ее достаточно больно. Все руки расцарапаешь, пока доберешься до очередной горсти ягод. Папа в последние несколько лет даже сделал на этом бизнес. Знаю, что многие из моих читателей покупали эти самые ягоды у него. Все, кто с ним встречался, замечали, как мы похожи, особенно добрым, открытым взглядом. Думаю, предпринимательская жилка у меня именно от него. Еще там, в деревне, мы с братом лет с восьми придумывали разные бизнесы. Первым успешным проектом было собирание полевых букетов. У меня даже купили один! Ромашки, колокольчики, ярко-желтый куст пижмы… Все это обернуто листьями подорожника. Мамина подруга, тетя Ира Шубина, то ли сжалилась, то ли правда решила поддержать юных предпринимателей. Больше клиентов не предвиделось, и я оперативно свернула бизнес. Потом мы делали леденцы из сахара и воды со вкусом, как у настоящих «петушков». Только вот с формой были проблемы.

Всего один раз за лето в деревню привозили мороженое. Выстраивалась огромная очередь. Я подумала, что если мороженое возить чаще, то это может пользоваться спросом. Но у меня не было стартового капитала на холодильное оборудование для перевозки, даже не знаю, было ли тогда что-то, кроме кубиков льда, да и на закупку самого мороженого деньги карман не тянули. Решив использовать имеющиеся активы, я подключила друзей Колю и Люду, которые были со мной на той самой недорыбалке. Мы собрали на наших огородах кабачки, картошку, морковь, зелень, загрузили все это в старенькую строительную тачку и отправились на край деревни, к кладбищу. Встали на перекрестке в ожидании первых покупателей. Накрапывал дождь, стали сгущаться темные тучи, дул ветер. Но мы держались стойко. Вот появилась машина. Проехала мимо. Но через мгновение водитель резко затормозил и быстро дал задний ход. Раздался гром, сверкнула молния. В машине были тонированные стекла – воображение дорисовало детали триллера про маньяков. Нас объял жуткий страх, и мы бросились в поле. Колесо у тачки отлетело, весь наш товар рассыпался. А мы даже не успели назначить цену! Об этом мы подумали, когда подсчитывали убытки. У нас получилось: одно колесо, 15 кило овощей, мой желтенький капюшон, отстегнувшийся и потерянный, пока я неслась стремглав. Намеревался ли тот человек что-то у нас купить или просто хотел спросить дорогу, мы никогда не узнаем. Но торговать на обочине мы больше не выходили.

Я не знала, но, видимо, чувствовала, как маме непросто, поэтому старалась экономить на себе, чтобы не стать для нее дополнительным источником расходов. То, что у папы денег нет, я хорошо усвоила. До сих пор не знаю, что такое брать деньги у мужчины. У моих мужчин их никогда не было. И если они изредка оплачивали или покупали что-то, я чувствовала огромную вину за то, что опустошаю их карман.

Мне так хотелось зарабатывать, что когда мама однажды предложила поехать в трудовой лагерь, я согласилась не раздумывая. Путевку предлагали у мамы на работе. Стоила она не очень дорого, около 2000 рублей, но самое привлекательное было в том, что детям после смены выплачивали 420 рублей. В 2000 году это были не очень большие деньги, но и не копейки. Мне было важно именно самой заработать. В первый же день, на линейке, мы узнали, что все дети в лагере – трудные подростки, состоящие на учете в милиции. Все, кроме меня, брата и еще одного мальчика. Всем им от 14 до 18 лет. Мы были самыми младшими, нам было двенадцать-тринадцать. Того мальчика родители быстро забрали из неблагополучного общества, а я ехать домой отказалась. Была тверда: я приехала работать, а остальное неважно.

Признаться, это было тем еще испытанием. Подростки были, мягко говоря, непростыми: были хорошо известны своим участковым, в школе появлялись редко, зато гремела слава об их хулиганских похождениях. Но, живя в Бибирево, я привыкла к таким компаниям. Мне доводилось участвовать в разборках между скинхедами и рэперами, правда, в роли санитарки на подхвате, с бинтами и йодом.

Ежедневно наш рабочий отряд приводили на заросшее поле, где мы должны были рвать руками траву, доходящую нам до пояса, и создавать газон, а также выщипывать траву между всеми плитками огромной территории лагеря. Физически это было очень трудно. И самое несправедливое, как мне казалось, было в том, что неважно, сколько ты сделаешь в объеме, важно отработать 6 часов в день. Закончил свое – иди помогай другим. И я добросовестно трудилась, в то время как другие, лишь завидев, что вожатые ушли, бросали все, ложились на траву и болтали, покуривая забычкованную сигарету. Когда вожатые это просекли, стали обозначать каждому свою зону, после которой он может быть свободен. Особо сообразительные таскали из-под окна директора косу и быстренько выкашивали свой участок. Тогда-то и я научилась косить, а еще один неочевидный навык – делать массаж. Нежные блатные юноши требовали массаж в обмен на косу. За меня покосить они, конечно, не соглашались. Не барское это дело. В любой момент я могла все бросить и уехать домой, но меня мотивировала зарплата, которую получу, если дойду до конца.

Одну из девочек сняли с должности командира отряда, так как она с группой ребят, узнав о фобии вожатой, набрала в трехлитровую банку лягушек и выпустила к ней в комнату. У вожатой чуть не случился инфаркт. После этого случая вожатые поставили во главе этих неуправляемых подростков меня. Мне было страшно. На следующий день после моего назначения в лагерь прибыли еще два отряда. То были спортсмены-гандболисты и дети с ДЦП, аутизмом и прочими особенностями. Что тут началось… Я не могла смотреть, как наша великовозрастная шпана издевается над этими ребятами. Тогда я предложила всему лагерю провести матч по футболу. Команды должны быть смешанные. Призом был дополнительный выходной для победившей команды и дискотека для всех. Я надеялась, что это всех объединит. Я сама была довольно сильным и смелым игроком, с детства любила футбол и баскетбол. Бежала на мяч, не боясь здоровенных парней, которые неслись навстречу. Отбивала подачи так, что внутри меня все сотрясалось. Было больно до слез, но я никогда не показывала виду. Я всегда соревновалась с мальчиками. Хотела показать им, что я такая же, как они, а не слабенькая девчонка. В деревне принято было стыдить за слабость, брезгливость и нерасторопность. Только со временем я поняла, что мальчики не любят, когда девочки с ними соревнуются. Они любят быть первыми. Тогда я стала принижать себя и возвышать их, чтобы они чувствовали себя героями, победителями. Сначала меня это терзало, но потом я стала получать удовольствие. Мне совершенно не требовалось чувствовать себя победителем. Наоборот, я искренне радовалась, когда ощущала себя глупее, слабее, неумелее, чем мужчина. Но это пришло с годами.

Мой план сработал. Оставшаяся смена прошла в очень дружелюбной атмосфере. Я справилась со своей задачей командира и даже получила зарплату – свои первые официально заработанные деньги.

Вернувшись из лагеря, я стала подрабатывать в разных местах и к ноябрю скопила весомую для меня сумму. Счастливая, отправилась в супермаркет и накупила несколько пакетов еды для дома. Мне хотелось потратиться не на себя, а порадовать семью. Хотелось показать им, что я полезна. Мои маленькие, закоченевшие от мороза ладони сжимали тяжеленные пакеты, которые врезались в кожу, и я не могла от боли даже пошевелить пальцами. Когда к остановке подошел автобус, боль прошла, я не чувствовала уже ничего, кроме стука сердца от предвкушения прихода домой. В памяти осталось лишь это, а что я чувствовала и как меня встретили дома, сознание стерло. Я даже не помню, была ли я счастлива и довольна, а может быть, расстроена.

Вспомнив историю с футболом в лагере, я поняла, что повторила этот опыт через 15 лет, когда организовала вместе с Егором Козловским, братом знаменитого актера Данилы, фестиваль «Страна Мечты». Я собрала 300 особенных детей, 300 волонтеров и 300 родителей. Всех перемешала и разделила по парам. Были разные мастер-классы, общение со звездами, в центре зала стояло дерево желаний, куда ребята прикрепляли записки с мечтами, которые мы потом старались реализовать. В завершение – концерт, где вместе со звездами на сцене выступали особенные дети. Например, с Дмитрием Маликовым пел мальчик с ДЦП, Алсу пела под сурдоперевод глухой девочки, ребята на колясках танцевали, Данила Козловский читал стихи детей, которые из-за своих диагнозов не могли внятно произнести и пары слов. А мы с Ксенией Безугловой, «Мисс мира на инвалидных колясках», о которой я уже упоминала, вели концерт. Это грандиозное мероприятие я создала просто потому, что захотелось. Давно вынашивала идею, но не было финансовой возможности для ее реализации. Однажды раздался звонок:

– Здравствуйте! Меня зовут Егор Козловский, мне дали ваш телефон и сказали, что мы можем быть полезны друг другу. Правда, я пока еще не понимаю, чем.

В процессе разговора я поделилась с ним идеей создать такой проект. Он сказал, что тоже давно думает о подобном. И все завертелось. Денег у нас не было, но я нашла и организовала команду на таких же альтруистических началах, а Егор решил вопрос с помещением, оборудованием и частью приглашенных «звезд». Вот так интересно детский опыт продолжается во взрослой жизни. Меня многие спрашивали: «Зачем тебе это? Какая выгода? И центр для детей с инвалидностью открыла, и проект такой провела? Обычно люди занимаются подобным, если это их самих непосредственно коснулось, если они сами, или их ребенок, или кто-то из близких с таким диагнозом. Но у тебя-то все в порядке. Почему?» – «Не знаю, – говорила я до недавнего времени. – Так меня ведет жизнь, и от этих дел у меня светятся глаза. Я реализовываю свою потребность помогать другим и быть им нужной. А еще мне жизненно важно делать то, чего еще не делали до меня, создавать новое».

Мне было важно быть не просто нужной, но и полезной. В детстве я часто ездила в походы. Это были слеты и соревнования юных спасателей. Параллельно с актерством я хотела спасательство сделать своей профессией в прямом смысле слова, но меня больше увлекло спасение душ, а не тел. Хотя было время, когда я стала инструктором и уже сама возила школьников в лагеря, где обучала их поисково-спасательным работам, ориентированию на местности, первой медицинской помощи и работе с карабинами и обвязками. До сих пор помню около 15–20 видов различных узлов: прямой, восьмерка, встречная восьмерка, грейпвайн, ткацкий, булинь, схватывающий, петля Линча и другие, которые иногда весьма полезны и в обычной жизни.

Подростком чего я только не делала, чтобы заработать: раздавала листовки, работала курьером, проводила инвентаризацию теплостанций (тогда, мне кажется, я обошла и облазила все возможные подвалы Москвы), продавала косметику Oriflame, торговала на рынке папиными пальто и подменяла других продавцов, зазывала на улице людей в турагентство. И когда я искренне верила в пользу своего дела, что это очень хорошо для людей, что я делаю благое дело, все шло отлично. Стоило мне усомниться или разочароваться – я уходила, даже если это приносило мне большие, по моим понятиям, деньги. Мои ценности всегда были и есть выше денег.

Многие мои друзья детства и юности не дожили до этих дней и до этой книги. Это неудивительно – в такой среде. Помню, как горестно было хоронить сразу трех приятелей, сгоревших в доме после бурной вечеринки. Сохранилась наша переписка, и иногда я перечитываю эти письма. Эти потери научили меня не откладывать важное на потом. Говорить и делать сейчас, потому что завтра может не наступить.

При всем при этом я долгое время верила, да и сейчас верю в сказки и чудеса. В детстве я много читала и переносила вымышленный мир в реальность. Повесть Николая Носова о том, как друзья создали инкубатор для яиц, настолько меня вдохновила, что я нашла в сарае еще теплое куриное яйцо и принялась его высиживать. Потом привлекла к процессу друзей. Несколько дней мы по очереди занимались очень ответственным делом, ни на минуту не отходя от насиженного места, пока однажды ночью спросонья я не провалила эксперимент, раздавив это несчастное яйцо.

Но я не отчаялась и взялась за реализацию следующей прочитанной книги. Написала 25 приглашений разным сказочным героям. Залезла на самую верхушку скрипучей ивы около дома и положила часть приглашений на ветку. Потом села на велосипед и помчалась по проселочной дороге, крича во весь голос, разбрасывала листочки по ветру, приглашая сказочных героев. К вечеру мы с друзьями накрыли пышный стол и ждали. Ждали долго. Стол опустел, друзья ушли, а я продолжала ждать, искренне веря, что герои обязательно придут. Мне было лет одиннадцать. Я долго верила, что однажды сказка придет в мою жизнь. Верила до тех пор, пока не пересмотрела свои взгляды и не поняла, что уже живу в сказке. И как я раньше этого не замечала! Наверное, пока мы находимся внутри процесса, мы не осознаем этого. Как только становимся авторами или наблюдателями – все становится видно как на ладони. Это удивительное ощущение. Я представляю свою душу сидящей на полумесяце, свесившей ножки и смотрящей историю собственной жизни. Когда становится скучно, я спускаюсь и становлюсь полноценным участником всего действа, со всеми страстями и переживаниями. Когда чувствую, что наигралась, возвращаюсь обратно и с любопытством наблюдаю дальше сверху, в спокойствии и тишине.

На мой взгляд, осознанно «играть в жизнь» – это про зрелость. Когда мы ведем себя как дети, то страстно переживаем, злимся, обижаемся, кричим, что так нечестно, что кто-то смухлевал. А кто-то взрослый успокаивает, говоря: «Не принимай это близко к сердцу, перестань расстраиваться, это всего лишь игра». А что если вся наша жизнь – игра? Тогда давайте к ней именно так и относиться. Не нравится участник команды – обсуди условия или перестань с ним играть. Страшно действовать – вспомни, что это всего лишь игра, и расслабься. Проигрываешь – попытай счастья в следующем коне или выйди из раунда, чтобы понаблюдать за игрой других, а когда почувствуешь силы, возвращайся. Важно всегда помнить, что уходить в сильные страдания и переживания – это исключительно наш выбор. Ведь можно просто сделать все возможное и временно улететь наверх, усесться поудобнее на краешке полумесяца и, свесив ножки, понаблюдать за игрой, за тем, как все разворачивается.

Мы редко умеем по-настоящему расслабляться. Но если не сложится сейчас, в этом туре, то потом обязательно все получится. Если же мы чересчур заигрались, слишком увлеклись и погрузились с головой в пучину страстей, то можем даже не услышать свисток судьбы-арбитра.