Пока я была в храме, Андрей прогуливался по острову, подмечая своим пытливым взглядом необычные детали, особенности архитектуры и то, что интересует его больше всего: природные аномалии. Он находит их в камнях, минералах, почве, выстраивая свои весьма неожиданные гипотезы.

Я вижу его, выходя из храма. Отец Паисий зовет нас разделить скромную трапезу.

Маленький и очень ветхий домик с одной большой комнатой, разделенной пополам, плотно уставлен утварью. По дому хлопочет матушка, накрывая нехитрую еду на стол. На ней строгая монашеская одежда.

И она, и отец Паисий – монашествующие. Поэтому союз их – исключительно духовного плана. Отец Паисий весело подшучивает над матушкой. Она молчит. Он переводит взгляд на Андрея, который жаждет развенчать таинственные легенды острова и уже готов атаковать отца каверзными вопросами: «А почему у вас тут гранит? Я видел, во дворе плита торчит из земли. Ему ведь неоткуда тут взяться», – Андрей хитро щурит глаз, ожидая растерянности и недоумения в ответ. Отец Паисий посмеивается и отвечает, что гранит здесь был всегда.

Мы отогреваемся и лакомимся домашним вареньем. У нас есть час, чтобы отдохнуть. Через час на могиле старца Николая Гурьянова отец Паисий будет служить мобелен. И люди уже начинают потихоньку подтягиваться к маленькому местному кладбищу.

Дом, который щедро предоставил нам отец Паисий, выглядит как дворец по сравнению с тем небольшим жилищем, в котором мы отобедали после службы. Мы с Андреем группируемся в двух смежных комнатах вокруг огромной печки, которая их объединяет. Несем из второй половины дома матрасы, подушки, одеяла и дрова. Нужно хорошо протопиться, потому что центрального отопления тут нет – как раскочегарим, так и ночь пройдет.

Андрей занимается дровами, а я иду на молебен к могиле старца.

Вечером, когда сгущаются сумерки, а мы обошли уже весь остров, под тихое потрескивание дров в печке мы будем жадно есть наш нехитрый ужин: бутерброды, которые Андрей припас с собой, его чудесный травяной чай и копченого леща – достояние острова. Копченую рыбу здесь продают чуть ли не в каждом дворе. И мы покупаем ее впрок, чтобы отвезти немного домой. Смакуя каждый кусочек, мы говорим. Говорим много и жадно. Говорим обо всем.

О том, как складывается порой странно и непредсказуемо жизнь – в историях о наших с ним друзьях и знакомых. О том, что такое на самом деле любовь. О мистических и неожиданных встречах и прозрениях. И конечно, о Боге.

Андрей говорит мне о том, что он разочарован в Боге. Ибо Тот не ответил на его молитвы. У меня мучительно крутится на языке нестерпимое желание убедить его. Ведь Бог не говорит с нами голосом в нашей голове. Он отвечает на наши молитвы делами и словами других людей, неожиданно подвернувшимися возможностями, которые сами плывут нам в руки, ситуациями, которые создаются мгновенно, как будто по волшебству. Он говорит с нами миром и покоем, который, наконец, приходит к нам в душу. Внезапной догадкой. Неожиданной идеей. Но мы порой этого совсем не замечаем.

Я говорю это все и понимаю, что Андрей меня не слышит.

У Бориса Гребенщикова есть чудесная фраза по этому поводу: «Тому, в ком этого нет, говорить нет смысла. Тому, в ком это есть, говорить нет смысла». То есть трудно, практически невозможно передать свой опыт общения с Богом и Его познания словами. Но тому, кто это постиг, слова уже не нужны.

Способны ли мы хоть как-то поделиться этим? Зажечь души других людей верой? Передать им в словах свой уникальный опыт общения с Богом и переживания божественного? Есть ли во всем этом смысл?

Очень часто то, что мы хотим донести другим людям, бывает не нужно, не своевременно. Истина – любая постигнутая нами внутренняя и верная для нас истина – не может быть передана насильно. Я сдерживаю свое горячее желание что-то ему доказать и усилием воли заставляю себя сказать, что, видимо, у каждого по-своему. Это трудно – нам чертовски нравится быть правыми, это ласкает наше самолюбие. Но это правильно – принять тот факт, что путь другого человека может быть совсем иным, даже если он кажется нам неправильным.

В итоге у каждого из нас своя миссия, свое призвание. Андрей видит свое – в расследовании тайн и секретов нашей истории. Я – в том, чтобы говорить другим людям о своем опыте, своем ощущении и проживании жизни.

Вопрос миссии для меня до сих пор – вопрос туманный. Не потому, что нам трудно услышать голос своей души. А потому, что он часто совсем не стыкуется с деньгами.

Я отчасти завидую авантюризму Маркеса, который продал машину и уволился с работы, чтобы написать свой эпохальный бестселлер. В большинстве случаев литература мало кого когда кормила. И эта жесткая дилемма между банальными потребностями тела и финансовыми обязательствами перед семьей и жаждой творчества часто решается совсем не в пользу последнего.

Впрочем, большую часть своей жизни я не задумывалась об этом, хотя и ловила невероятный кайф в детстве от таинственного чирикания на бумаге, даже если слова, на ней написанные, имели мало смысла. Примерно лет с восьми я стала записывать стихи. Не сочинять их или придумывать, а просто записывать то, что приходило в голову, словно под диктовку. Практически без помарок и правок.

Поступая в институт, я с грустью думала, что на самом деле я хочу писать книги, а не вотэтовотвсе.

Но жизнь предъявляет свои требования. Поэтому я окуналась в какую-нибудь очередную работу, внутри себя испытывая чувство щемящей тоски от потери какой-то самой важной и самой настоящей части себя.

Но если внутри себя мы никак не можем обрести свой истинный путь или найти свое призвание, то почему бы нам не помочь это сделать другим людям?

После долгого периода преподавания я окунулась в экономику и маркетинг, более десяти лет проработав руководителем отделов продаж. И диплом психолога этому вполне способствует. Так, проводя однажды собеседование с программистом, который хотел вдруг стать продажником, и объясняя ему, что он не коммуникатор по своему психотипу, а создатель программного продукта и что ему в продажники на самом деле не нужно, я вдруг яростно стала доказывать ему это. Так яростно и рьяно, что смутилась сама. Эпохальная речь на тему: «Вы – Творец, и нечего вам делать в этом пыльном офисе среди этих жужжащих телефонов и бесконечных бумаг» на самом деле оказалась адресована не ему. Она была адресована мне самой.

Так часто бывает, и психологи это очень хорошо знают, что когда мы что-то очень рьяно и усиленно кому-то доказываем, то доказываем это на самом деле самим себе.