Мы подплываем к острову. Неспешно, но радостно, после такой мокроты и тряски и лобового ветра, вылезаем на берег.

Остров выглядит пустынным и покинутым. Непонятные остовы металлических конструкций, оставшихся от советских времен, пронзают небо – бестолково и бесполезно. Многие дома покосились и словно доживают свои последние дни, крича своими пустыми глазницами окон без стекол о запустении и смерти.

Мы проходим бывший сельский клуб с остатками советских лозунгов, крохотный магазинчик, в котором покупаем хлеб и пару пачек печенья. Больше там купить и нечего. Я в растерянности – нам с Андреем нужно что-то есть, потому что обратной лодки сегодня не будет. А катер должен быть только завтра. Должен…

Мы идем мимо нескольких совершенно неожиданно нарядных и красиво выкрашенных домов. За поворотом открывается вид на храм. Перед ним стоит крошечная часовня Святителя Николая. Кажется, нам сюда…

Я нечасто пользуюсь для выбора места проживания социальными сетями – мне кажется это небезопасным. Но для небольших поездок они могут быть весьма удачной находкой. Многие небольшие гостевые дома имеют свои сообщества, в которых можно оперативно получить информацию. Именно во «ВКонтакте» я нашла уникальный дом для отдыха в Гагре в пяти минутах ходьбы от моря. И там же мне посчастливилось познакомиться с жительницей Талабских островов, которая дала мне контакты отца Паисия – настоятеля храма Николая Угодника на острове Залит.

Отец Паисий любезно предложил для ночевки свой дом, где мы и планировали остановиться с Андреем. Плату за проживание он не берет, но принимает пожертвования на храм.

Я вхожу в церковь. Идет служба – но совсем тихо, певчих едва слышно. В полумраке чуть видна фресковая живопись – стены храма словно живые, с перекликающимися на них ликами святых и библейскими сюжетами.

Людей совсем мало. Я подхожу к отцу Паисию на исповедь. Почему-то я снова, как и в мой первый приход к отцу Антонию, выписала заранее на бумажке все свои грехи. Это называется «генеральная исповедь», в которой человек пересматривает всю свою жизнь. Он смотрит на меня удивленно и спрашивает спокойно и по-отечески, зачем я это сделала? Успокаивает меня, говоря, что в этом не было необходимости.

Я понимаю, что все еще чувствую себя во многом виноватой. Мне кажется, что моя жизнь не складывается так, как бы мне хотелось, потому что я что-то делаю не так. Не могу понять чего-то важного. Не туда смотрю. Не в ту сторону иду. Да и само место кажется мне таким, что это просто необходимо здесь сделать. И я говорю ему о том, что тяготит меня больше всего: о сделанном когда-то аборте. Но отец Паисий не осуждает. Нет на самом деле у священства такого права.

Так же, как и психолог, к которому мы порой приходим, больше всего не должен скатываться в осуждение. У каждого есть свои причины для любого жизненного выбора. Хотя всегда есть и ответственность за последствия этого выбора. Некоторые вещи уже нельзя изменить. Но порой их можно и нужно предотвратить.

Отец Паисий смотрит на меня грустно и говорит тихо, еле слышно:

– Ты не можешь это изменить. Все, что тебе остается, – это жить с этим. Это останется с тобой навсегда.

Он молча накрывает меня епитрахилью, крестя и отпуская мои грехи. Он отпускает их все. Но это ничего не меняет. Потому что, даже если Бог способен это простить, изменить уже ничего нельзя.

Я не знаю, как и почему дети приходят к нам. Суждено ли им родиться именно в нашей семье? Суждено ли именно нам быть их родителями?

Мой сын пришел ко мне во сне за месяц до беременности. После полутора лет безуспешных попыток. После вереницы снов с предупреждениями о том, что рожать сейчас нельзя, не нужно, потому что ребенок будет больной. После вереницы посещенных мною врачей (сны я тогда упорно игнорировала и объясняла их своими страхами или игрой подсознания).

Во сне ему было лет пять. Красивый белокурый мальчик возник на фоне бесконечного звездного пространства и сказал, что он пришел из другой Вселенной, что его мама и папа погибли, и спросил – будем ли мы его мамой и папой. Я согласилась не задумываясь. Хотя у нас действительно были проблемы со здоровьем, которые мы тем не менее успешно преодолели.

Я до сих пор не знаю, как правильно воспитывать детей и насколько мы на самом деле можем влиять на их судьбу. Потому что ощущение, что они приходят сюда со своими задачами, со своей, только им отчасти понятной предопределенностью и что мы на самом деле не столько воспитатели, сколько – хранители их судьбы, не покидает меня все время.

Мысли Ричарда Баха о том, что дети приходят в нашу жизнь погостить, а не выполнять наши желания в отношении их судьбы, и что мы способны лишь обеспечить на каком-то отрезке нашего совместного пути их безопасность и пропитание – крепко засела у меня на подкорке. Наверное, именно поэтому я делаю ощутимо меньше, чем должен делать родитель с точки зрения принятых стандартов воспитания. Мне почему-то кажется, что самое главное, что мы можем и должны им дать, – это принятие и любовь.

И да – мы можем за них молиться. Недаром материнская молитва считается самой сильной молитвой.