Дома было так тихо, что, казалось, слышно, как в солнечном свете волнуется застоявшийся воздух. Рита скинула одежду прямо на пол в коридоре, прошла в ванную, набрала воды в ладони, ополоснула лицо. В отражении на нее смотрела совсем другая женщина. Да, это все еще была она, но что-то навсегда изменилось в ее облике. Что это было? Новый взгляд? Или с десяток приобретенных за последние трое суток морщин? Или это что-то шло изнутри и искало выход в маленьких знаках снаружи?

«С кем ты сейчас живешь?» – Алькин вопрос снова шевельнулся в голове.

Рита выключила воду, тщательно вытерла руки и лицо и очень медленно, чувствуя холодный гладкий пол всей стопой, вышла из ванной.

Нет, это просто бред, что Кирилла давно с ней нет. Он точно есть, как дополнительный орган, который вырос в ее теле, и теперь, только вырви его, все обязательно придет к своему неизбежному угасанию. Но вот же! Вот он, живой! Она вошла в их с Кириллом комнату, глянула на его любимое кресло – на затертом красном подлокотнике лежали его старые штаны и футболка. Несчастные вещи свернулись, будто эмбрион в утробе матери. Рита схватила грязные тряпки и бросила их на пол.

Нет-нет, он просто кинул их здесь, забыл, как всегда, оставил для нее, чтобы она убрала, только и всего! Это еще ничего не значит.

Она выскочила в коридор, руки ее тряслись, взгляд никак не мог сфокусироваться на каком-то одном предмете. Она кружилась на месте, словно не зная, куда бежать.

Вот же он!

– Кирилл! – Увидев его за столом, она метнулась в кухню, но… Ничего. Только темное жирное пятно на канареечных обоях, которое расплывалось ровно там, где он обычно прислонялся к стене, когда зависал в телефоне. И правда, круглое пятно издали похоже на голову.

Все плыло перед глазами. Рита дошла до мойки, где сияла чистотой свежевымытая посуда. Ничего такого – ложки, вилки, тарелочки с морковками и зайчиками, две чашки, ее большая розовая и прозрачная мамина. Но что это в углу, у губок и флаконом с «Фейри»? Там все еще стояла кружка Кирилла. С коричневыми разводами от чая. Рита вынула из нее ложку – на кончике металла засохла сладкая черная капля растворимого кофе, теперь похожая на застывшую смолу. Он всегда пил эту жижу с сахаром.

А видосы! Она же слышала их только вчера. Рита ринулась обратно в комнату. На письменном столе в белой коробочке лежали наушники, которые она ему дарила на какой-то из праздников, но ноутбука не было.

Следом на растерзание отправилось содержимое шкафа. Рита рыскала по полкам, удивляясь, что вся мужнина сторона занята только ее одеждой. Когда? Когда она успела переложить к нему свои джинсы и футболки?

Рита еще какое-то время носилась по квартире, каждый раз натыкаясь на свидетельства того, что Кирилла и правда больше нет в ее жизни. Только его следы. Следы в ней. Она всегда считала себя источником омертвения между ними. Ее холод, безжизненность, оцепенение, немота – вот источник всех бед. Но это оказалось всего лишь ловушкой. Она сама себя загнала в нее. И он этим воспользовался. Когда твой крик о помощи беззвучен, он развязывает руки другому. Зачем идти навстречу, зачем говорить и договариваться, если можно просто выйти из игры.

Рита все еще стояла посреди комнаты, словно парализованная, часто-часто мотала головой. Внутри было все так же холодно, но она не могла не почувствовать, как неоправданно яркое для конца октября солнце гладило ее щеку. Краем глаза Рита зацепила на окне денежное дерево. Кирилл так долго выбирал его, ухаживал, протирал влажным ватным диском каждый мясистый листочек. Любил его.

Ее передернуло. Она подбежала к окну, схватила керамический горшок, подняла над головой и с силой швырнула его на пол. Кашпо с глухим треском разлетелось на две кособокие части с кривыми краями. Вырвавшаяся на свободу земля брызнула на ее ноги сухими теплыми комьями, а беспомощное толстое дерево сочно хрустнуло, сломало свой мясистый узловатый стебель ровно посередине. Она присела, зачерпнула горсть земли. Посмотрела на грязные пальцы – это чернело прошлое. Внутри защекотало. Приятное чувство, но недостаточное.

Тогда она снова кинулась в кухню. Рвала засаленные обои, срывала их, как лоскуты шкуры, со стен, звенела битой посудой, искала в каждом закоулке квартиры его присутствие и уничтожала. Руками, ногами, зубами, давила, испепеляла, крушила, рвала, била, топтала.

Наконец Рита остановилась в детской, упала на колени, уронила руки и голову на Стасину кроватку. Девять… девять безжалостных лживых лет… Она напрягала живот, сжимала кулаки, жмурилась, хотела выдавить хоть одну слезинку, но воды не было. Была только горечь. Нет, не времени, потраченного впустую, ей было жалко, а любви! Любви, так и лежавшей на дне глубокого колодца ее души. Ее любовью все эти девять лет никто не отогревался. И прежде всего она сама. Бросила себя, предала, обманула, заговорила сказками о будущем счастье, которое не сбылось.

За окном шумно зарокотал мотор газующего мотоцикла. С уголка глаза наконец выкатилась маленькая слезинка и потекла по крылу носа. Рита улыбнулась: «Пора!» и сомкнула веки.

Она сидела все так же на коленях, но теперь лицо и руки лежали не на мягком покрывале детской кроватки, а на камне, остро впивающемся в ее кожу. Рита подняла голову – она была у старого полуразрушенного колодца. Поверхность воды, напоминающая сине-молочный чай матча, пошла мелкой рябью, но тут же успокоилась. В зеркальном отражении Рита видела клокастые облака, плывущие по свинцовому небу, и выцветшие зигзаги веток деревьев. Голые ступни холодил стылый пепел растрескавшейся земли пустоши. Но вдруг в отражении появилась перевернутая голова Сумина. Он улыбался. Рита не подняла глаз, лишь периферическим зрением заметила, как он прошел мимо и встал за ней. Потом все стихло. Она хотела было уже обернуться, но почувствовала, как он бухнулся на землю позади нее, обнял ее со спины обеими лапищами, прижался щекой к щеке. Она уловила тонкие нотки ветивера и чего-то еще, очень терпкого, живого, маскулинного. Как же ей хорошо и спокойно с ним! Молнией пронеслась острая мысль, что теперь ей ничто… никто… не мешает снова выбирать.

Рита повернула к нему лицо, встретилась с ним взглядом. На его глаза все так же падала длинная смешная челка. Рите захотелось еще больше тепла, раствориться в его огне, отогреть себя, она потянулась к Сумину губами, но он мягко развернул ее обратно к водной поверхности колодца.

– Если хорошенько приглядишься, увидишь причину твоего внутреннего холода.

По бело-голубой поверхности снова пошла мелкая рябь. Когда вода успокоилась, вместо своего лица в отражении она увидела лицо Кирилла.

Сумин ухмыльнулся за ее спиной:

– Ты думаешь, он всему причина? Воплощение истинного зла в твоей жизни?

– Не знаю.

– Смотри глубже.

Рита стряхнула с себя наваждение и снова всмотрелась в ровную гладь разбеленной синевы. Нечеткие картинки сменяли друг друга, как кадры старой кинопленки. Непрекращающийся голод и жажда соединения с грудью матери в первые дни жизни, одинокие дни в больнице в детсадовском возрасте, отвержение сверстниками в школе, страх отца увидеть в ней расцветающую женщину, страх признать, что дочь надо боготворить и всегда быть на ее стороне.

– Это я… – Рита снова посмотрела на Сумина. – Лед внутри появился не из-за скотского поведения Кирилла, а из-за меня… Я так хотела быть кому-то нужной, добрать той недостающей любви, что хваталась мертвой хваткой за каждого, кто бросит мне хоть какое-то внимание. Крупицы тепла и симпатии. Но я… никого из них не узнавала до конца. А потом, когда всплывало то, что меня ранит, закрывала на это глаза и чувствовала вину за то, что хочу сделать больно и плохо тому, кто когда-то решился позаботиться обо мне…. Но… это же такая жестокость к себе!

– Не вини себя, теперь ты знаешь, что можно не реагировать, как жертва, которой в рану тычут палочкой, а действовать самой.

– Да… кажется, я понимаю… а на черта я вообще выставляю свою рану? Ведь я могу просто пойти и замотать ее бинтом, заклеить пластырем, вместо того чтобы на всю округу орать, как мне больно и какая он сволочь.

– Никто нам не оказывает сопротивления, они только подсвечивают то, что мы тщательно скрываем от самих себя.

– Но зачем?

– Драма позволяет тебе чувствовать себя живой. Пока ты в аду и эпицентре жестокости, непонимания, оскотинивания, подставь свое, ты даешь себе гандикап. И можешь по-прежнему ничего не менять в своей жизни.

– Потому что я трачу все силы на борьбу с другими?

– И с собой в том числе…

– В этом как будто совсем нет свободы. Когда я думаю, что кто-то не так себя ведет по отношению ко мне, я будто слепну… А мне-то как раз надо обратить внимание на себя.

– Бинго, Ритос, бинго!

– Но мне страшно, все равно дико и безумно страшно.

– Ну надо думать, не ты первая и не ты последняя. – Сумин хмыкнул. – Но… всегда можно взять паузу и подумать. А потом попробовать все изменить к лучшему, принять более удачное решение.

Сумин обнял ее покрепче, будто хотел согреть.

– Мера нашей свободы действовать отражает меру нашей близости с собой.

– Ой, ну все, не гунди! – Рита легонько толкнула его в бок. – Что дальше? Это последняя наша остановка? Конечная? Последний круг моего личного ада?

– Нет, есть еще кое-что… Но сейчас тебе нужно вернуться к тем, кто тебя любит.

– А ты? – Рита отстранилась от Сумина, снова оперлась локтями на колодец. – Ты не любишь меня?

– Люблю. Всегда. – Сумин встал, подошел к колодцу, присел, зачерпнул воды, умыл лицо Риты. – Приходи на пляж, когда почувствуешь, что нужно. А сейчас…

– Подожди, я должна еще спросить кое о чем… Там, в лесу… Почему лев был один? Байкеров было ведь трое. Где волк и пантера?

– Они не связаны лично с тобой, но это не значит, что они не могли играть роль в твоей судьбе. Волк и пантера вышли из твоей изнанки, потому что их уже нет в мире живых.

Рита вскрикнула, хотела спросить у Сумина что-то еще, но он уже положил мокрые пальцы на ее лоб и провел ими вниз. Рита сделала глубокий вдох и провалилась во тьму.

День еще не угасал, но был в самом соку, в той своей стадии, когда он готов был вот-вот лопнуть и разлиться нежной предвечерней сладостью. Невидимый художник плеснул на небо стакан с разбавленной берлинской лазурью. Перламутровые облака запрудили небо островками пены. За окном трещали дети, которых вывели на прогулку после сончаса. За стеной жужжал сверлом сосед, его ритм ловко подхватил только что включившийся холодильник.

В дверь позвонили, потом стали громко стучать. Кажется, она услышала мамин голос.

Рита вскочила, побежала в коридор, по пути оценивая степень разрушений, нанесенных в аффективном порыве. Два щелчка внутреннего замка.

– Господи, Рита!

Когда мама наконец ввалилась в открытую дверь, она закрыла ладонью рот. Разувшись, она стала осторожно ходить из одной комнаты в другую, будто криминалист, который боится затоптать улики, вытягивала шею то в одну, то в другую сторону, выхватывая взглядом куски обоев, разбросанные вещи, битую посуду.

Потом она резко обернулась на дочь, что молча ходила за ней, словно на привязи. Перед ней стояла ее маленькая хрупкая девочка, только что справившаяся с селем, цунами, лавиной, встречей с диким зверем, и она выжила.

– Милая! – Мама, прямо в стеганой крутке и сапогах, кинулась к Рите и обняла ее. Приняла полностью, с трясущимися плечами, водой, капающей на белую плащевую ткань обновки, с впивающимися в кожу острыми ногтями.

– Мама… а его ведь и правда нет… давно…

– Все, все, детка, все хорошо. Он тебя больше не обидит, никто не обидит. Ну! – Она подняла обеими руками лицо дочери, стала быстрыми движениями смахивать слезы, утирать щеки. – Вот какая ты у меня красивая! Вот какая умная, самая лучшая, добрая, чуткая девочка. Каждый может потеряться, но я всегда знала, что рано или поздно ты вернешься, ты оттаешь, отогреешься, простишь…

– Я правда думала, что он с нами, как и раньше, как и всегда… Я не могла открыть рта, чтобы его выгнать, мне было так страшно, мама, внутри все сковало, мои челюсти не могли никак разомкнуться. Как будто кто-то сжал мою пружину и держал, держал, держал…

– Охохонюшки… – Мама сильнее стиснула ее в объятиях и стала раскачивать. Когда Рита перестала всхлипывать и разжала пальцы, она чуть отодвинулась от нее, заглянула дочери в глаза. Там разлилась бескрайняя пустота. Но она не пугала, а дарила надежду. – Ну все, все. Давай-ка сейчас это уберем, а потом за Стасей вместе сходим. Ты, кстати, не пойдешь к Але вечером в больницу?

– Аля!

Рита метнулась к куртке, достала из кармана телефон. Пять непринятых от незнакомого номера и одно сообщение от этого же абонента.

Неизвестный номер:

Перезвоните, как сможете. Это Серега. То есть Саныч. Насчет Али и Тимура. Срочно

– Рита, что там? – Мама старалась быть спокойнее, но высокие нотки в голосе выдавали тревогу.

– Погоди, сейчас.

Она нажала кнопку вызова, после двух гудков трубку сняли.

– Э-э-э… здрасте. Глеб сказал позвонить вам насчет билетов.

– Каких билетов?

– В Южную Корею. Мне, конечно, пришлось попыхтеть и поднять все свои связи среди наших, чтобы достать вам два билета через десять дней.

– Десять?

– Ну извините, я вам не Дед Мороз, чтобы все желания исполнять, раньше не смогли, но и это хороший результат.

– Я к тому, что, а как же Тимур? Он за это время поправится? Ведь без него Алька никуда не полетит.

– Вашей Альке надо мозги вправлять. Можно и без брата лететь… Там такая медицина, уж не оставят ее в беде.

– Она не знает же язык! Тим хотя бы по-английски говорит.

– Ну, значит, с ним полетит. Вы его видели, на нем все как на собаке заживает. Через десять дней скакать будет. Ну ладно, хватит трепаться. У нас еще похороны завтра у Салова.

– Да, да, конечно! Я все поняла… Погодите!

– Ну, что еще?

– Почему Салов… Ну, то есть Глеб Лукич попросил вас мне позвонить?

– Да хрен его знает… сказал, что вы из всех самая адекватная.

– Странно… – Рита хотела еще что-то добавить, но Саныч уже отключился.

– Что там, Рит? – Мама вглядывалась в ее лицо с беспокойством.

– Все хорошо, мам. Алька едет на лечение в Южную Корею, у нас все получилось.

– Но как? Откуда такие деньги? Вы ограбили, что ли, кого-то?

– Нет, мам. – Рита впервые за этот день искренне улыбнулась. – Просто их нам пожертвовали одни люди.

– Бандиты, что ли? – Мама нахмурила брови.

– А кто сейчас не бандит, мам! – Рита подскочила к ней и крепко обхватила ее, хотела даже приподнять.

– Уронишь меня, стой!

– Вон, посмотри, какая бандитка у тебя, мам! – Рита прыснула. – Весь дом вверх дном. Пошли лучше вычистим весь этот ненужный хлам и пойдем за нашей крошечкой в сад.

Мама ничего не ответила, только громко цокнула и, чуть поколебавшись, пошла за дочерью, которая уже сгребала в кучу на кухне куски старых обоев канареечного цвета.

* * *

Мрачное небо заволокло лохматыми серыми тучами. Они плыли нарочито сонно и неторопливо, как будто все еще думали, разродиться осадками здесь или на другом конце города. На дороге за гаражами взвизгнули тормоза и остервенело заскулила собака. Это был даже не скулеж, а скорее самый настоящий плач, полный царапающей кишки боли. Найда встрепенулась у своей будки, подняла голову, уставилась в стену гаражей, из-за которых доносились подвывания раненой псины.

– Опять эти гребаные стритрейсеры на шавку безмозглую наехали. – Дед Йося глубоко затянулся и выдохнул.

Рядом с ним у сторожки гаражного кооператива в шеренгу стояли Саныч, Салов-младший и Митька Беспоясов. Двух последних дед Йося знал с детсадовского возраста. Пацаны вечно торчали в гаражах: то жарили в консервных банках принесенных с речки перловиц, то жевали еще теплый гудрон, то играли после грозы в мокром песке в ножички. Это теперь у одного какой-то черный «Дарт Вейдер» в фаворе, а у другого вообще не пойми что… Может, поэтому он сейчас как бестолковый возился с никак не поддающейся пряжкой ремня.

– Эх, ребята, а хороший сегодня день! Смотрите, снег пошел. Ильичу бы понравилось… – На плечи, воротники и капюшоны собравшихся и вправду стали падать первые снежинки. Мохнатые бестии застревали в мехе опушек, шерсти кашне, лезли в глаза.

– Спасибо, Лукич, хорошо проводили, и кутья была недурственна… А Ильич ведь любил ее. Никогда не отказывался посидеть на чужих поминках, лишь бы попробовать… – Саныч вздохнул, не сводя глаз с неба.

Глеб махнул рукой, мол, глупости, ничего особенного, обычная столовская каша с разбухшим изюмом. Саныч сделал шаг в его сторону, обнял, похлопал по плечу.

– А как они долбили сегодня землю, Серег? – Дед Йося повернулся к Санычу, ухмыльнулся, покачал головой: – И вроде не зима, а грунт уже намертво схватился… Лопатами они бы заманались… Но теперь у Ильича новая теплая светлица будет. Царствие небесное рабу божьему Луке.

Все уткнулись в воротники, зашептались в поминальных словах. А снег тем временем повалил сплошной стеной.

– А это что за хрен там? – Сторож прищурился: в конце улицы, обрамленной с двух сторон разномастными гаражами, показался человеческий силуэт. Высокий, плечистый, с непокрытой коротко стриженной головой и бородой, он, пошатываясь, направлялся… не к ним ли?

– К вашему гаражу подходит, Люкич! – так и не застегнув ремень, констатировал Митька Беспоясов. Во рту торчала все еще не зажженная сигарета.

– Щас биту принесу. – Дед засеменил к крыльцу сторожки.

– Да, может, это просто сосед… – буркнул на автомате Глеб. Он не хотел выходить из своего оцепенения. Он все еще шел за руку с отцом, и тот показывал ему зигзаги Кассиопеи, рассказывал про космос и звезды, и его слова звучали так близко, будто отец был живее всех живых.

– Ба! Да я этого кренделя, кажись, знаю. – Саныч понизил голос, будто чужак мог его услышать: – Это он…

– Кто? – Глеба разом выкинуло из оцепенения. Он почувствовал, как все его тело напрягается. Казалось, над ними заворачивается громадная тугая воронка, предвестник надвигающейся беды.

– Это он пацана вашего в деревне продырявил. Битый жизнью отморозок, давно по беспределу ходит.

– Смотрите, ишак фомку достал! Вскрывает! – Митька выплюнул сигарету и помчался к гаражу Саловых. Глеб кинулся за ним.

– Куда, черти, он вас один в землю закатает! – Саныч припустил за бегущими мужиками. Полы его удлиненной куртки хлопали по заду, словно крылья старой подбитой птицы. В голове пронеслись мысли о забытой дома пушке. Ну правильно, кто на похороны ствол берет? Ну, шикардос, блин…

Митька хотел было сбить рослого бугая с ног, но тот резво развернулся. Пушистую снежную стену вспорол металлический присвист: бритый утырок с рыбьими глазами выкинул вперед сверкнувшее лезвие. Во второй руке он держал толстую изогнутую фомку. Митька медленно поднял руки вверх, мол, чувак, не кипятись, попятился назад.

– А-ца-ца-ца, шушера, на кого наскочить удумали? – Бугай мерзко ощерился, в его водянистых радужках плескалась желчь.

– От ворот отошел, гнида! – рявкнул на него подоспевший Глеб.

– А ты… – Во взгляде короткостриженого мелькнуло узнавание: – А-а-а, так вот ты кто… похож… ты щенок того старого пердуна?

– Сука! – Глеб кинулся на бугая, но Беспоясов его оттолкнул в сторону.

– Что тебе нужно, урод? – бросил Митька отморозку с фомкой. – У них в гараже одни мешки с тряпьем да банки с помидорами.

Здоровяк немного замялся. По еле заметному смятению на лице было понятно, что шестеренки в его башке бешено крутятся.

– Ошибся, братки! В снегопаде ворота перепутал. Мне соседний гараж нужен. – Голос чужака чуть смягчился, но по хриплым ноткам было слышно, что он не передумает и не остановится. Он пришел взять свое.

– Вали отсюда, Кабан! – К воротам гаража Саловых подбежал Саныч. Он запыхался, согнулся пополам, оперся руками о колени, потом снова поднял голову, обращаясь к непрошеному гостю: – Ты ж знаешь, я своим позвоню, минуты не пройдет – они будут тут, и пойдешь ты, мразота, обжиматься со старыми корешами за решетку.

Кабан скривился, будто лизнул отрезанную дольку лимона.

– Тебя забыл спросить! Я возьму только то, что причитается мне, и никого не трону. Если не будете рыпаться, конечно… Щенок торчит мне бабки, я заберу его драгстер и свалю в закат. Больше ты обо мне даже не услышишь.

Глеб, Митька и Саныч стояли как вкопанные, никто из них не собирался ему верить и уходить.

Кабан сплюнул, глаза его налились усталостью. Всем своим видом он показывал, какую муку ему доставляет эта лишняя трата времени, но другого выхода у него не было. Кабан не любил сложностей и мог решать проблемы только одним способом – избавляться от них раз и навсегда.

Без слов он бросился в сторону Беспоясова, но заведующий онкологическим отделением ловко увернулся от лезвия и выбил выкидуху точным ударом вынутого из брюк ремня.

Кабан хотел подхватить нож с земли, но Глеб носком ботинка подопнул оружие себе, схватил гладкую теплую рукоять.

– Глеб, не горячись! – сказал как можно мягче Саныч и даже схватил Глеба за рукав, но тот вырвался из неуверенной хватки. Глаза Салова горели яростью.

– Ты убил отца, мразь! – шипел он сквозь зубы, надвигаясь на Кабана с выставленным вперед клинком.

– Не трогал я твоего папашу, – оскалился Кабан, медленно отходя назад.

– Глеб, пырнешь – засадят, не стоит! Нары пока не скучают по твоей толстой заднице, в отличие от некоторых… Слушай, Кабанов, оставь Мустафиных в покое, и должок они свой уже отработали.

Кабан ощерился:

– А-ца-ца-ца! Не живется тебе на пенсии тихо, Саныч, все-то ты как затычка в каждой бочке…

– Ты, Кабан, всех жизни учишь, за понятия трещишь, а сам мать родную, как собаку шелудивую, помирать одну на хате бросил.

– Ублюдок! По живому режешь…

– А ведь это Мустафин ее спас, а мог и не сказать за нее. Мы ее так-то оперативно доставили в больницу, привели в порядок. Жива мать твоя, а ты вон как…

Глеб не стал дожидаться, пока Саныч закончит свою речь, кинулся на Кабана, сбил его с ног. Сверху на них упал Митька и стал без разбору хлестать кулаками крутившихся под ним два рычащих тела. Саныч еще не успел никак среагировать, а из-за стены снега уже нарисовался Йося с битой. Найда крутилась у его ног, поскуливая и не зная, в чью лодыжку из живого клубка вцепиться. Йося увидел блеснувший металл лезвия и без промедления отвесил по башке тому, кто держал нож.

Живой клубок тут же распался. Выкидуха и фомка спаренно звякнули. Большая фигура метнулась прочь по улице вглубь гаражей, увлекая за собой хрипло надрывающуюся Найду.

– Не она, так шайка ее, – выдохнул Йося. – Достанут его… Рано или поздно… Лучше ему, конечно, бежать отседова… Далеко и надолго…

Все перевели внимание на распластанного перед воротами Глеба. Салов-младший лежал на тонком покрывале едва выпавшего снега и смотрел в заветревшуюся кашу неба. Крупные хлопья летели на него, осыпали безмятежностью щеки, нос, губ, цеплялись за ресницы. Он моргнул несколько раз, повернулся на бок, поджал коленки и горько-горько заревел.

– Ну слава богу, – перекрестился дед Йося, – открылся шлюз, потекло горе, теперь полегче будет.

– Йось, ну ты че своих-то глушишь! – Саныч хотел было пойти к Глебу, чтобы поднять его, но Беспоясов его остановил:

– Я глянул… Так, шишка максимум… жить будет…

– Ты, Митька, тоже хорош! Куда на уголовника со своим пояском фильдеперсовым…

Митька только отмахнулся, поднял с земли ремень, вставил в брюки, без труда застегнул. Дед Йося неодобрительно покачал головой, оперся на биту.

– Мужики, валит-то как! Вы че, его тут зимовать оставить удумали?

– Щас поднимем, отвезу его домой. Пусть пока так… Дед Йось, а есть еще закурить? – Беспоясов вспомнил, что так и не успел присоединиться ко всем во время перекура.

Йося полез во внутренний карман кожанки Салова-старшего.

– Не, ты видел, как он на него скаканул, а? – цыкнул дед.

– Ага! Я так и представил его не с ножом, а световым мечом джедая. – Беспоясов выхватил из рук сторожа биту и, чуть присев, стал водить ею в воздухе.

– Дурак ты, Митька!

– Да я-то че!

– Ниче! – Дед Йося угостил сигареткой Саныча и еще одну взял себе.

Теперь они стояли шеренгой в три человека и курили. А у двери гаража в позе эмбриона лежал Глеб. Тихо, недвижно, отрешенно.

– А вы чего после поминального обеда поперлись-то в гаражи, ребят? – прочистив горло, вдруг спросил дед Йося.

Беспоясов и Саныч одновременно пожали плечами и потом кивнули в сторону Салова-младшего.

Глеб зашевелился, сел. Он еще немного помолчал, потом потер голову, достал дрожащими пальцами из кармана куртки ключи от гаража.

– За тушенкой мы пришли, – бросил он куда-то в пустоту снежного дня поздней осени. – Коту надо взять, любит он…

Йося уже набрал полные легкие воздуха, чтобы разродиться беззвучным смехом, но Митька ткнул его в бок.

– А-а-а-а, – протянул сторож. Все остальные выпустили дым и снова втянули оранжевые фильтры в губы. Три алых огонька мигнули в вечерних сумерках не нуждающимся в объяснениях многоточием.

* * *

Регистрация на рейс до Сеула прошла быстро. Сдав багаж и получив посадочные талоны, Алька и Тим вместе с провожающими сидели в зале ожидания, готовясь отправиться в зону досмотра и на паспортный контроль. Мимо них протарахтели колесиками чемоданов стюардессы «Уральских авиалиний» и дали пяти возбужденным предстоящей поездкой людям перевести дух. Все, кроме Альки, недвижно сидели на своих местах и следили за удаляющимися красными юбками и удлиненными жакетами глубокого синего цвета. Как же называется этот оттенок? – подумала Рита, накидывая на плечо ремешок сумки. Понимая, что ей никто не ответит на этот вопрос, она выбросила из головы эту глупость и подошла к Альке. Та сидела в своем кресле-каталке и мирно смотрела в окно на самолеты. Одни с оглушающим ревом взмывали в небо, другие, гулко жужжа закрылками, касались шасси широкой черной полосы. Рите хотелось спросить, о чем Алька думает, но вместо этого она задала совсем другой вопрос:

– Ну как ты?

– В порядке… – Алька улыбнулась. Да, она была крайне слаба, ее кожа стала тонкой, почти пергаментной, глаза от этого казались больше, выразительнее, безумнее. Но все же в этом уставшем взгляде больше не было отчаянного желания всех оставить. Да, был страх, подавленность, зуд неизвестности, но не признание поражения в этой битве.

– Ты справишься! – Рита присела на корточки и прижала Альку к себе.

– Не будем ничего загадывать… Как пойдет… Может, мы видимся в последний раз…

– Я тебе дам в последний раз! Как будто у тебя кто-то там телефон отберет. Берешь и делаешь видеозвонок, поняла? – Рита снова крепко прижалась к подруге. Алька тихонько застонала от боли. Рита поскорее разжала цепкие объятия, растерянно улыбнулась. Алька снисходительно ухмыльнулась, потерла шею и продолжила:

– Сама звони!

– А ты выздоравливай, Аль!

– Обещаю, что буду стараться. Изо всех сил. Иначе… – она кивнула в сторону Тима, – этот балбес уничтожит к чертям собачьим все это полуостровное государство. За ним надо присмотреть.

– Аль, все будет хорошо! – С другой стороны кресла-каталки вдруг присела Лиза Долгополова. Скромная, свежая, в белой дутой курточке поверх мягкого спортивного костюма и совсем без макияжа. За ее хрупкой спиной маячили Тимур и Сеня и тыкали пальцами в висящее под потолком табло информации о вылетах. – Даже не думай ни о чем. Я присмотрю за Тимуром. Мы присмотрим. Не зря я у мамы выбивала эту поездку, хотя я вообще-то уже совершеннолетняя. А тут у Сеньки каникулы. Согласились с условием, что возьму его с собой, мол, с братом не попаду в передрягу, да и он инглиш знает.

– И все же… – Рита удивленно покачала головой. – Одних! В другую страну.

– Да нормально. Все справки сделали, у нотариуса все заверили… да и папулик наш подсуетился, вспомнил про своего старого приятеля Эрдмана, тот помог нам снять вполне сносный отель. И, считай, в центре Сеула. Вдобавок они сами поехали на море. Да не переживайте вы так! Я больше чем уверена, предки только мечтали о двухнедельном отпуске без нас.

– А как же занятия, Сеня?! – расстроенная Рита крикнула в спину своему ученику. Сеня обернулся, натянул на лицо виноватую улыбку:

– Ну реально, Маргарит Пална… вы чего? Я ж не на другую планету лечу, про зум забыли? – Он засмеялся и поднял смартфон в руке. – Я всегда здесь, с вами! Только подключусь к вайфаю в отеле и буду вам показывать, как по-корейски звучит дождь и горит огонь.

– Да отстань ты от ребенка! – вставила слабым голосом Аля. – Пусть отдохнет, еще успеете познать все звуки мира. А иногда полезно просто побыть в тишине.

Рита взяла ее за руку и крепко сжала ее пальцы. Аля ответила ей мягким пожатием.

– Так, ну все, основная очередь на досмотр прошла, теперь мы. – К каталке подошел Тимур, взялся за ручки и хотел было уже двигать к зоне досмотра, но приостановился, заглянул Рите в глаза: – Спасибо, сис…

Его взгляд был совсем другим: возмужавшим, мудрым, новым. Шрамы и синяки на лице еще не зажили, но под сине-желтыми пятнами на скулах проступали острые контуры, словно под кожей этого щуплого паренька вдруг появились тугие стальные прутья.

– Да я… – начала было отмахиваться Рита.

– Да, ты! Без тебя и твоей чертовой изнанки ничего бы этого не было… Не знаю как, но я верну все, что украл.

– Наверное, некому уже возвращать…

– Неважно… отдадим тем, кому нужно. А нужно всегда.

– Эй, ну где вы там? – крикнула Лиза. Она уже топталась у стеклянных дверей, отделяющих зону досмотра от зала ожидания.

– Пока, Ритос! – улыбнулась ей Алька и тут же отвернулась.

– До встречи, сис, – ответила ей шепотом Рита, поднимая на прощание руку. Вряд ли Алька ее услышала: Тим уже лихо катил каталку вперед, поскрипывая прорезиненными колесами по гладкому полу аэропорта.

– Дождь и огонь! – Сеня еще какое-то время шел спиной вперед и улыбался своей англичанке, держа большие пальцы обеих рук вверх. Мальчишка словно давал ей и всем остальным добро на то, чтобы жить дальше. Он собирался уже шагнуть в открытую стеклянную дверь, но вновь обернулся к ней:

– Дождь – это щщщщ. – Сеня распалялся. – А пламя костра взметается в небеса ву-у-уш! Примерно так они звучат, но это не точно. На следующем занятии все расскажу.

Рита кивнула, и Сеня пошел вперед, уже не оглядываясь и оставляя в ее груди острое щемящее чувство.

– Ономатопея? – подал голос все это время стоявший рядом с ней Глеб Лукич. Рита вздрогнула, будто совсем забыла, что он привез ее и Мустафиных в аэропорт. Она вылупилась на него, но мигом сообразила, что к чему, и натянула глупую улыбку:

– А?

– Ну, звукоподражание. Кап-кап, хлоп-хлоп, хэнч!

– Хэнч?

– Так звучал топор, когда отец рубил дрова на даче.

– А-а-а… ясно… Мне просто нравится слушать, как звучит мир. Иногда это интересно.

– Интересно.

– Наверное… – Ей совсем не хотелось сейчас говорить об этом, поэтому она сменила тему: – Простите, Глеб Лукич, я совсем забыла поблагодарить вас за помощь в транспортировке…

– Перестаньте, Кирсанова!

– Нет, правда… я даже не знаю, что сказать… Вы столько всего сделали! Для незнакомых людей… Даже не понимаю…

Глеб ничего не ответил ей, его глаза следили за взмывающим со взлетной полосы почти игрушечным самолетом. Кислотно-зеленый фюзеляж смотрелся чужеродным в затянутом оранжевыми облаками утреннем небе.

– Что вы сказали?

Рита часто заморгала.

– Спасибо вам и вашему папе…

– А, да… – Глеб нахмурился, сунул руки в карманы. Светлое лицо Кирсановой светилось жизнью и красотой, но ему отчего-то захотелось поскорее уйти. – Ладно, мне пора, извините, должен идти на работу.

Не дожидаясь какой-либо реакции Риты, он развернулся и пошел прочь.

– Спасибо! – еще раз крикнула вдогонку ему Рита, поймав напоследок его вскинутую вверх и запрещающую ей что-либо еще говорить руку.

* * *

По кухне расплывался густой аромат грушевого пирога с корицей. Мама стояла у столешницы и жужжала миксером в большой чашке. На черной панели микроволновки, как звезды на ночном небе, белели молочные брызги. И тут согласишься на любую уборку, только бы в тарелке с горячим куском шарлотки оказалось это облако безбожно невесомого творожного крема.

Нависая над разложенными на обеденном столе листами с цифрами и примерно набросанным дизайн-проектом новой кухни, Рита пыталась посчитать, сколько рулонов обоев и банок краски ей понадобится. Голые бетонные стены с намертво приклеившимися клиньями старых обоев казались жалкими и сиротливыми. Она совсем не узнавала свою кухоньку, но и понять, какой она должна быть обновленной, пока не могла.

В дверь кухни что-то ударилось. А потом еще и еще. Миксер устало вжикнул, выдохнул разочарование и наконец замолчал.

– Стася, это ты, детка? – Мама вытянула шею, пытаясь рассмотреть через стеклянную вставку в двери, что происходит в коридоре.

Рита неотрывно смотрела на медленно поворачивающуюся золотистую ручку. Глаза округлились, из горла в желудок упал тяжеленный камень. Ей вдруг подумалось, что сейчас сюда ворвется прошлое и раз и навсегда проглотит ее, сожрет с потрохами, сотрет с лица земли, и никто, никто больше никогда про нее не вспомнит, словно ее и не было никогда. Или была?

Она вскочила со стула, решительно схватилась за ручку, дернула дверь – в кухню с торжествующими воплями влетела Стася, кинулась к ее животу, зарылась в складки одежды личиком.

– Стася! – Рита опустилась на колени, крепко прижала дочь к себе.

– Бабушка сказала, что ты вчера плакала и просила у нее прощения, но за что?

Рита оглянулась на мать, но та лишь виновато потупилась.

– Ах, солнышко. – Рита убрала выбившуюся прядь дочки за ушко. – Я натворила столько всего!

– И что, бабуля теперь запретит смотреть тебе мультики?

Рита улыбнулась, пожала плечами. Мама отложила готовку и подошла к своим любимым девочкам, медленно опустилась к ним на пол. Заглянула в глаза Рите, погладила дочь совсем уже сухонькой рукой по щеке.

– Не запретит! – ответила она Стасе. – Твоя мама пережила слишком многое, чтобы я теперь могла ей что-то запрещать.

Рита прильнула к матери, почти неслышно, одними губами, прошептала: «Я люблю тебя».

Стася прижалась к ним обеим сильнее.

– А меня, а меня, мамочка, меня ты любишь?

– Конечно, солнышко, тебя я люблю больше всех. Ты знаешь, твой Тедди спас мне жизнь!

– Бабушка, бабушка, а мама уже рассказывала тебе, как спаслась от монстров?

– Стася, – бабушка сделала строгий многозначительный взгляд. – То были не монстры, а бандиты! Никаких монстров не существует.

– Существует, существует, да, мама?

– Только если в них верить.

– Ну дальше, дальше! Расскажи бабушке про Тедди!

– О, Стасин друг спас жизнь не только мне, но и Але с Тимуром. Он был настоящим героем! Пожертвовал собой ради других…

Бабушка охнула, покачала головой.

– Ба, представляешь, мама говорит, что Тедди кинулся прямо в открытую пасть монстра и тот…

Духовка запиликала.

– Ну все, все, все! На сегодня достаточно. – Мама, кряхтя и опираясь на Риту, поднялась с пола. – Пирог доходит, сейчас будем чай пить.

– А завтра… мы… – Рита уложила Стасю на колени и стала ее тихонько покачивать, – пойдем в кино! Или лучше в игровую комнату?

– И в кино, и в игровую комнату, можно?

Рита снова притянула дочь к себе, прижалась лицом к ее плечику.

– Можно, солнышко, теперь мы будем делать все, что захотим!

– И даже купим нового Тедди?

– Конечно! Нам теперь непременно нужен новый мистер Тедди. Завтра же! Иди скорее придумывать, в чем пойдешь встречать своего нового друга.

– Хорошо. – Стася вскочила и, весело улюлюкая и сшибая углы, понеслась к себе в комнату.

Рита встала с колен, пересела на стул, снова взялась за карандаш.

– Ну как там Аля? – Мама поставила на стол тарелку с дымящимся пирогом. Внезапно окативший тревогой вопрос перебил весь аппетит. – Звонила тебе?

– Не звонила, – ответила она, складывая листы с чертежами и подсчетами. Рука мамы инстинктивно метнулась к груди. – Но писала, мам! Говорит, что неважно переносит химию и ей сейчас тяжело. Ползает на четвереньках до туалета, а иногда не может даже встать с постели, не то что позвонить…

– Что же теперь будет, Риточка?

– Все будет хорошо. Знаешь, я читаю ее сообщения и радуюсь, что врачи не сдаются. Говорят, что будут за нее бороться во что бы то ни стало. Она молодая, к тому же настоящий боец.

– За что это ей? Такая хорошая, никому ничего…

– Сама не понимаю, мам. Ведь ты знаешь, как говорят. Не за что, а для чего. Думаю, это не только ей, а всем нам…

Голос Риты дрогнул – грудь сдавило, дыхание сбилось, она хотела сказать что-то еще, но плотно сжатые губы так и не выпустили слова. Все, что она могла, – это вцепиться в мамину руку, теплую, мягкую, но такую надежную, которая словно обещала, что никогда не отпустит.

– Куда ты? – Мама дернулась к неожиданно подскочившей Рите.

– Я скоро, мам… Вы ешьте… Мне хочется подышать сейчас на озере. Заодно Але наберу – вдруг ответит.

Мама смотрела на нее долго, внимательно – словно искала ответ на свой немой вопрос в ее лице. Но потом вздохнула, села, ссутулившись, на стул и опустила руки на колени. Она не стала спорить. Не стала останавливать. Просто приняла.

– Привет им всем! – крикнула мама, когда она уже натягивала зимние ботинки и пуховик. – Скажи, что мы очень ждем их дома.

* * *

Под ногами приятно похрустывал снег. Домишки поселка, через который она ходила на озеро, нахохлились под высокими синюшными шапками. Провода гудели от мороза. Когда Рита проходила мимо зеленого забора, увитого окоченевшим жухлым плющом, за калиткой с предостерегающей недоброй надписью строго заворчал, но не разругался старый пес.

Ее тянуло к белой полоске, видневшейся в арке из раздетых деревьев. Усталые ветки чертили в сизом небе неровные угольники. Рита натянула капюшон, чтобы ничего не слышать: ни скрипа замерзших под ногами снежинок, ни внезапных перестуков дверей и калиток в темных закоулках дворов, ни стона ворот, ей хотелось глубочайшей тишины. Откуда-то потянуло густым запахом топившейся бани с прогорклым смоляным шлейфом. Дым просачивался через заборы, проникал в нос, цеплялся за горло терпким привкусом, пытался проникнуть под кожу, оставляя после себя тревожное, прилипчивое ощущение.

В ушах загудело, Рита вдруг перестала понимать, где она находится и что происходит. Нужно было на чем-то сконцентрироваться. Несколько черных точек маячили на озерной глади. Стала их считать. Один, два, три. А вот и оранжевая палатка. Рыбаки, словно маяки, звали ее к себе. И она пошла вперед. Шум в ушах постепенно стих. Вскоре дорога, казалось, совсем перестала претендовать на приличный вид с залатанными ямками, покрошилась по краям, растрескалась в середине, смотрела на нее глубокой черной раной. Но теперь разлом на пути не пугал Риту, она легко перескочила его и скорее зашагала к озеру. Она знала, что Сумин будет там, и это будет их последняя встреча. Девятый круг. Конечная остановка.

Она шла. Шаги становились все короче, быстрее, будто она пыталась удержаться, не дать себе сорваться раньше времени. Но в какой-то момент это стало невыносимо – и она побежала, не думая, просто поддалась неудержимой волне радостного нетерпения. И теперь по обеим сторонам не медленно проплывали, а уже проносились мимо деревья и склоненные к земле сухие спины камышей.

Перебежала через плиты, спрыгнула на укрытый белым саваном песок, вскочила на засахаренную снегом кромку озера. Рита крутила головой, но никого, кроме рыбаков, не видела. Почему в моменты разочарования мороз становится невыносимо злобным, пробирает до костей?

Рита сжала пальцы в кулаки, пытаясь согреть их теплом ладоней, перевела взгляд на горизонт. Там желтое масло солнца вязко растеклось под серо-соломенными облаками. Ей подумалось, что совсем скоро Новый год и небольшое чудо прямо сейчас не помешало бы. Ладно. Вместо подарка, можно? Забери все вещи из моего списка, что дарят комфорт, принеси хотя бы одну радость, дарящую любовь.

В кармане завибрировало. Мощно, настойчиво, не желая сдаваться. Наконец Рита решилась взять телефон. В чате с Алькой горело одно непрочитанное. Уф! Хотя бы сама написала. Или это Тимур за нее? Было страшно открыть чат, но не сделать она этого не могла. Может, Альке и правда лучше?

Аля Мисс Пигги:

Ритос, ну куда пропала! Все самое интересное пропустишь)) Че, ты там все ноешь? А не надо! У меня вообще все ого-го! Игорь Егорович Эрдман велит мне уже бронировать билет обратно, прикинь! Новых очагов метастазов нет, старые убрали на операции. Конечно, мне снова сюда лететь еще на несколько химий, но… все постепенно, да, ведь, Ритос? В общем, глянь рейсы, ок? Может, и Новый год вместе отметим! Хотя я такая красотка сейчас)) Ну ничего! Ты меня и не в таком виде видела, потерпишь)) Ладно, хочу отдохнуть. Не ела, не спала толком несколько дней, были сильные боли. Буду скучать до нашей встречи, а она уже скоро, это-то я тебе обещаю B-)

Радость и тревога смешались внутри Риты в термоядерный коктейль. Она перечитала Алькины слова еще раз, словно пытаясь выловить между строк что-то, что та утаила, но ничего не нашла. Или не хотела найти? Рита улыбнулась, глядя на смайлик в конце сообщения. Типичная Аля – даже сейчас шутит, делает вид, что все под контролем. А может, наоборот, она наконец приняла все как есть и отдала себя на волю высших сил и теперь преисполнена безграничным доверием?

Рита снова окинула взглядом панораму озера: снег, белая простыня с черными прорехами, пучки тростника у берега – все как и несколько минут назад. Но вдруг от оранжевой палатки отделилась фигура в знакомой кожаной куртке. Рита, глотая ртом морозный воздух, помчалась навстречу ему. Сумин поймал ее на полном ходу. Рита влепилась в него, зарылась лицом в грудь, втянула носом чуть влажную живость тела.

– Замерзнешь ведь!

Она принялась трогать его нос, щеки, лоб – Сумин был теплый, словно законы физики, охлаждения и замерзания тел на него не действуют.

Рита отпрянула, согнулась пополам и, раздирая глотку, захохотала. Наконец до нее дошло!

Сумин поднял ее, снова привлек к себе. Она посмотрела на него. Как же, как же безумно оказалось все просто.

– Ты не существуешь?

– Ну ты совсем загнула! – Сумин чуть не поперхнулся. – А кого ты сейчас трогаешь? Призрака? Можешь, если хочешь, даже ущипнуть меня. И себя заодно.

Рита улыбнулась.

– Тогда ты, значит, проекция того, кого мне суждено встретить тут, на этой стороне?

Сумин сделал вид, что у него дергается глаз.

– Еще предположения?

– Тебя нет в этом мире?

– В мире нет, но я есть тут, – он ткнул указательным пальцем ее пуховик на уровне груди.

Рита замотала головой, упала на колени, закрыла лицо руками.

– Зачем тогда все это проходить? Все эти круги? Какой в этом был смысл?

– Ты всегда искала ответы извне, от своей пары, от того, с кем была в связке, от кого угодно, но все ответы уже были в тебе. Я показал, как тебе быть с самой собой. Какая ты есть на самом деле.

– Так, значит… ты – это я?

– Вернее, твой анимус, – добавил Сумин. – Типа, мужская часть твоей души. То, чего тебе не хватало, чтобы быть счастливой. Когда нам страшно, мы слепы. Чтобы что-то изменить, нужна решимость. А когда она у нас появляется, мы больше не боимся быть открытыми. Когда ты открыт с другими, нет смысла что-то доказывать. Говорят, что история настоящей любви – это то, как вы с партнером проходите все трудности на пути друг к другу, но кто сказал, что на отношения с собой можно наплевать? Ты и есть самое главное у себя. Идя навстречу себе, ты всегда одновременно будешь идти навстречу другому.

Рита слушала Сумина и молчала. Слезы облегчения катились по ее щекам. Наконец она тихо спросила:

– Я тебя больше не увижу?

Сумин мотнул головой.

Ей стало так больно, что она остервенело стала елозить руками по снегу, собирать в горсти холодные крупинки, надеясь хотя бы на краткий переход.

Рита зажмурилась, все ее тело напряглось, превратилось в железный остов, овеваемый морозными порывами ветра. Он все гудел и гудел, заныривал в капюшон, проскальзывал за шиворот, растрясывал в ней тепло, холодил дрожью.

Тогда она спокойно подняла голову и, не открывая глаз произнесла:

– Перехода нет.

– И больше не будет. Ты умница. Больше не нужно блуждать по изнанке.

– А ты?

– Вернусь туда, откуда не возвращаются. А вот тебе бы, наоборот, скорее поспешить домой! Замерзнешь ведь. Вон парочка рыбаков уже идет к нам с термосами.

Рита открыла глаза: к ней и правда шли два рыбака в меховых унтах и толстых зимних костюмах защитной расцветки. Один помахал ей рукой, второй что-то крикнул, но его слова унес ветер.

– Они тебя не видят? – шепнула Рита.

– Нет.

– А я? Я могу хоть иногда тебя видеть? Ты можешь приходить сюда, говорить со мной?

Сумин снова крепко обнял ее.

– Я и так всегда с тобой, дурочка, просто задай вопрос, и я подскажу ответ. Ты его обязательно почувствуешь.

Рита кивнула.

– Ну все, иди, иначе мужики и до дома тебя пойдут провожать.

Она в последний раз посмотрела на него, провела ладонью по теплой щеке и пошла прочь. Через сухую сгорбленную траву, через деревья, через укутанные в зиму дома – и ни разу не обернулась.

Уже у дома Рита остановилась прямо посреди дороги, ужаленная шальной мыслью. Подскажешь, значит, да? Ну подскажи, наглая твоя Суминья морда, есть в этом мире хоть кто-то для меня? Ну же! Дай знак!

Рита зажмурилась, подождала пару мгновений, распахнула веки – никого. Только вечно зевающая луна скучающе и безразлично пялилась на нее с уже темнеющего неба. Где-то хлопнула автомобильная дверь, мяукнула кошка, залилась лаем собака, но не единого прохожего.

– Так и знала, – разочарованно выдохнула Рита и заскрипела подошвами к своему подъезду. – Никого… Ну и хрен с тобой! И так проживу.

Она замерзла и хотела есть, и больше ей на сегодня ничего не было нужно. В сугробе у подъездной лавки странно торчал букет роз, обмотанный синей атласной лентой. На мгновение ей показалось, что засохшие головки цветов были совсем черными, но все равно нежными, точно такими же, какими были розы в баре «Милба».

– Вот же досталось бесово отродье! – за спиной послышался знакомый голос.

Рита обернулась: между домами, на тротуаре стоял Салов-младший, прижимая к груди и одновременно пытаясь отряхнуть от снега черного кота. Бедняга дрожал, тараща во все стороны глаза-блюдца. Видимо, только что вырвался от хозяина, но, на беду, нарвался на собаку и, спасаясь, сиганул прямо в сугроб.

Справившись с вырывающимся котом, Глеб Лукич наконец заметил у крайнего подъезда соседского дома Кирсанову.

Сдержанный, еле заметный приветственный кивок.

– Теперь вот вожусь с отцовским котом, – сконфуженно процедил он.

Рита ответила натянутой улыбкой. Не замедляя шага, Салов поковылял через детскую площадку в другую сторону двора. Пока дверь пиликала открывающимся домофоном, Рита успела еще раз поймать взглядом широкую спину терапевта двенадцатой городской клинической больницы и, только очутившись в неосвещенном подъезде, усмехнулась и громко спросила у темноты:

– Ты серьезно? Ну не-е-е-е-ет!

Непроглядность первого этажа еле заметно колыхнулась, но ничего не ответила, зато по груди разлилось обволакивающее медовое тепло. Двери спустившегося лифта открылись, и Рита, встреченная приятным рассеянным светом кабины, нырнула в ее глубину, в безопасность. Навстречу дочке, маме, вкусному грушевому пирогу и тому новому, чего она не знала и знать наперед больше не хотела. Она ехала вверх, покачиваясь в металлической коробке, и была полна решимости довериться миру и принять то, что он ей ниспошлет со своих бескрайних, непознанных, переменчивых и таких зыбких синих высот.