Охотничий комплекс Вольфсгартен, апрель 1883 года

У Эллы от всего происходящего голова шла кругом.

Оскорбление, нанесенное Виктории ассамблеей Дармштадта, имело весьма серьезные последствия: теперь Бабушка горячо одобряла выбор Виктории. Королева писала, что Луи – это прекрасный молодой человек, придерживавшийся, к счастью, истинно английских взглядов. Да, у него не было состояния, однако следовало помнить, что богатство не приносит счастья, и она, Бабушка, вместе с дорогим Папой была весьма обижена на вмешательство Пруссии, которое стоило невесте приданого. По мнению королевы, относиться к людям как к животным, настаивая на том, что одни по своей родословной лучше других, – это слишком низко!

Когда Виктория закончила вслух читать это письмо Элле, она заметила, приподняв брови:

– Теперь нам остается только узнать, что Бабушка стала сторонницей республиканства.

Письма из Виндзора зачастили. В следующем письме, адресованном Элле, Бабушка просила ее приехать в мае и остаться в Британии на лето. Умер ее любимый слуга-шотландец Джон Браун, оставив ее безутешной, и ей требовалась поддержка в лице Эллы. Кроме того, им предстояло обсудить будущее Эллы.

Тем временем с наступлением весны Папа забрал их жить в Вольфсгартен, охотничий комплекс на квадрате травы в окружении лесов и лугов в двенадцати милях от Дармштадта. Построенный еще во времена Баха, Вольфсгартен напоминал Элле о его музыке: он был таким же точно выверенным и одновременно элегантным, объединял различные элементы в единое гармоничное целое. Его строения много лет пустовали, но теперь Папа решил восстановить его былую славу, и рабочие покрасили розоватый кирпич нарядного главного здания, Herrenhaus[23], оштукатурили две резиденции поменьше, расположенные по бокам от него, и расширили каменные конюшни напротив.

После обеда в день двадцатилетия Виктории, пятого апреля, они сидели в залитом солнцем дворике, слушая Эрни, который играл на новой шарманке, приобретенной для них Папой, когда неожиданно появился посыльный. Пройдя по траве, он вручил Папе запечатанный конверт.

Прочитав сообщение, тот нахмурился. Элла забеспокоилась: не зовет ли мадам де Кольмин его обратно в Дармштадт? Не укоряет ли его в том, что он забыл о ней?

Она была рада, что Виктория взяла на себя труд поинтересоваться:

– Что случилось, Папа? Плохие новости?

– Это кузен Серж. Он оказался во Франкфурте и решил приехать сюда завтра, чтобы навестить нас.

Элла, пораженная, воскликнула:

– Когда он приехал в Германию?

– Я не знаю. Нельзя исключать, что он появился здесь, чтобы показаться врачам или попринимать нужное лекарство. Возможно, у него чахотка, как и у его матери, – Папа покачал головой. – Он пишет, что с нетерпением ждет встречи с нами и просит позволить ему остаться здесь на несколько дней.

Виктория, сидевшая рядом с Эллой, толкнула ту локтем. Элла в ответ нахмурилась и яростно прошептала:

– Прекрати! Скорее всего, это не имеет ко мне никакого отношения.

* * *

На следующее утро Элла, стоя у окна своей спальни, наблюдала, как Серж поднимался по лестнице на второй этаж главного здания, и ее сердце сильно забилось. Неужели он предпринял такое долгое путешествие, чтобы увидеть ее? Она вздернула подбородок и выпрямила спину, однако сразу вслед за этим почувствовала, как у нее от волнения скрутило живот.

Несколько минут спустя, когда они с Викторией присоединились к Папе и Сержу в гостиной, великий князь многозначительно посмотрел на Эллу. Взяв ее руку для поцелуя, он задержал ее в своей руке на несколько лишних мгновений. Он не произнес ничего, кроме вежливого приветствия, однако Элла была убеждена в том, что в нем он сумел выразить нежность и ту симпатию, которая возникла между ними в ноябре прошлого года. Ей было трудно в это поверить, однако Виктория придерживалась точно такого же мнения.

– Представляешь, как расстроится Бабушка, узнав, что Серж нагрянул сюда, потому что увлечен тобой, – тихо сказала она Элле, когда они шли на обед следом за мужчинами.

– Не стоит торопиться с выводами, – возразила Элла.

– Разумеется, нет, – кивнула Виктория.

Едва они расселись за столом, Серж, с присущей ему непринужденностью, заметил, что чувствует себя превосходно и вернулся в Германию лишь затем, чтобы вновь насладиться обществом друзей, как это было прошлой осенью в очаровательном Вольфсгартене.

Он продолжил с легкой улыбкой:

– Мы ведь не успели тогда обсудить все об Италии, не правда ли, Элла?

Она кивнула, сдержанно улыбнувшись:

– Совершенно верно.

– Между прочим, Элла начала учить итальянский, – упомянула Аликс. – Она начала делать это после того, как ты сказал, что это прекрасный язык.

– А еще потому, что я мечтаю когда-нибудь вновь посетить Италию, – поспешила добавить Элла.

– Что ж, мне остается лишь порадоваться этому и пожелать, чтобы все мои слова находили у тебя такой же отклик, – произнес Серж, улыбнувшись с едва уловимой теплотой.

* * *

Едва ужин завершился, небеса разверзлись, и на Вольфсгартен обрушился проливной дождь. Виктория, сославшись на усталость детей, тактично удалилась, а Папа, с радушной улыбкой, пригласил Сержа и Эллу провести вечер в библиотеке. Серж привез с собой каталог музея Штеделя, который он посетил накануне в Франкфурте. Элла и Серж, склонившись над ним, рассматривали гравюры, сидя рядом за длинным дубовым столом. Папа же, уютно устроившись в своем любимом кожаном кресле у камина, листал свежий номер «Дармштадтер цайтунг».

Спустя некоторое время Серж, извинившись с легкой улыбкой, поднялся, чтобы взять что-то в своей комнате. Дождь неистово хлестал в высокие окна, бросая на стекла мокрые порывы. В камине треснуло полено, и сноп искр, вспыхнув, устремился в дымоход. Элла, оставшись наедине с мыслями, отметила, как уютно и тепло было им вдвоем в этой библиотеке, озаренной мягким светом камина.

Когда Серж вернулся, он положил перед Эллой стопку книг из трех томов в кожаных переплетах с позолоченными страницами. Она узнала «Божественную комедию».

– Поскольку ты теперь – знаток итальянского, мы должны вместе прочитать мой любимый отрывок, он самый последний, – заявил Серж.

Он извлек из стопки нижний том, открыл его на последней странице и подвинул книгу так, чтобы они оба могли читать. После этого он начал декламировать, переводя текст:

Как геометр, напрягший все старанья,

Чтобы измерить круг, схватить умом

Искомого не может основанья,

Таков был я при новом диве том:

Хотел постичь, как сочетаны были

Лицо и круг в слиянии своем…[24]

Элла следовала за ним глазами по тексту, как вдруг Серж внезапно остановился и велел ей:

– А теперь – ты. Завершай!

Для верности он показал ей в книге то место, на котором он остановился.

– Я не смогу! – запротестовала Элла.

– Ты должна попробовать! – настаивал он.

Элла, запинаясь, начала:

– «…Здесь изнемог… высокий духа… взлет;

Но страсть… и волю… мне уже… устремила?»

– Volgeva – это несовершенный глагол, поэтому здесь он означает «стремила».

– «…Как если… ровному колесу… дан ход».

– Нет, нет, это так: «Как если колесу дан ровный ход…»

Элла кивнула в надежде, что ее мучения завершились, однако Серж велел:

– Продолжай, дитя мое. Теперь – последняя строчка.

Элла медленно завершила:

– «…Любовь… которая движет… солнце и другие звезды».

– Это так: «…Любовь, что движет солнце и светила». Великолепный Данте! – Серж откинулся на спинку стула и покачал головой. – Он помещает Бога в центр всей Вселенной, и от этого просто захватывает дух! Это потрясающий образ!

Он закрыл глаза на несколько долгих минут. Глядя на него, Элла ощутила, как к горлу подступает комок – так остро ей захотелось разделить с ним это мгновение духовного приобщения к поэзии, воспарить вместе с ним над повседневностью, оторваться от земного, как он умел – благодаря красоте поэтического слова.

* * *

В тот вечер за ужином собрались шестеро: Элла и Виктория, Папа и Серж, мадам де Кольмин, а также принц Карл Изенбургский – давний приятель Папы, сопроводивший гостью в Вольфсгартен.

Разговор незаметно перешел на политические темы. Сержа расспрашивали о положении дел в России после трагической гибели его отца. Он высказывался решительно: по его мнению, все анархисты и нигилисты должны быть немедленно арестованы, а охранка – действовать с максимальной твердостью. К тому времени уже тысячи человек были задержаны и отправлены либо в ссылку, либо в изгнание – подчас лишь по подозрению в сочувствии к революционерам.

– Среди наиболее ожесточенных противников трона немало евреев, – пояснил Серж.

Пока разговор крутился вокруг политики, Элла с удовольствием изучала Сержа, одетого в прекрасно сшитый длинный черный смокинг и изысканно белый льняной жилет. Свет свечей красиво освещал резкие черты его лица: длинный нос, высокие скулы, квадратный лоб. Элла вспомнила портрет Макиавелли кисти Санти ди Тито, который она видела во Флоренции. Что-то в нем напоминал ей образ Сержа. Однако мог ли какой-нибудь художник передать в двух измерениях силу воли ее кузена?

Через некоторое время ей захотелось взять альбом для рисования и карандаши, чтобы попытаться перенести контуры образа Сержа на бумагу. Она решила, что завтра ей должна будет представиться такая возможность.

– Hoheit[25], что предосудительного в том, что ваш брат ответил на террор террором? – поинтересовался у Сержа принц Изенбургский, прервав размышления Эллы.

– Царь должен даровать конституцию! – неожиданно вмешалась Виктория, прежде чем Серж успел ответить. – Чем дольше он откладывает это, тем сильнее разгорается недовольство повсюду.

– Но уступить требованиям убийц – это означало бы узаконить насилие, – спокойно возразил Серж.

– И все же такой шаг мог бы изменить будущее, – заметил принц Изенбургский. – Никто не говорит о радикальной реформе. У нас, в Германии, монарх сохраняет власть в решающих вопросах. Канцлер лишь бросил социалистам пару крох – ограничение рабочего дня, кое-какие гарантии… И тем самым заставил их подчиниться.

– России не нужна конституция, – сдержанно ответил Серж. – Самодержавие делало мою страну великой и сильной на протяжении почти трех веков.

– Однако дни самодержавия миновали, Серж! – возразила ему Виктория.

– Боюсь, моя дорогая кузина, ты не представляешь, насколько Россия отличается от прочих держав, – с легкой улыбкой проговорил Серж. – Это вовсе не Германия – новоиспеченная держава, сшитая из ревнивых княжеств в военный союз стараниями герра Бисмарка. И не Британия – самодовольная в своем громогласном либерализме, общество, где наивысшая добродетель – это деньги.

– Какой циничный взгляд на родину нашей матери, – заметила Виктория с легким раздражением.

– Напротив, трезвое признание реальности. Россия – уникальная страна. У нее особая история, свои священные традиции. В ней живут десятки народов, и чтобы они не разбрелись каждый в свою сторону, нужна крепкая, уверенная рука.

– Это звучит как наивное оправдание репрессий, – холодно отозвалась Виктория.

Взгляд Сержа стал жестким, губы сжались, но голос остался ровным.

– Если народ утратит веру в самодержавного государя как в высшую власть, нас ждет анархия. Ответственность, что ныне лежит на плечах моего брата, воистину колоссальна. Более слабого она бы сломила.

– Небеса свидетель, я отнюдь не поклонник либерализма – ни английского, ни иного, – вмешался принц Изенбургский. – Однако не станем лгать себе: суровые меры Вашего брата не положили конца ни насилию, ни убийствам. Ваших министров продолжают убивать. Разве не был застрелен генерал-губернатор Харькова? И санкт-петербургский – тоже?

– В генерал-губернатора Трепова стреляли в упор несколько лет назад, но он выжил, – сказал Серж.

Виктория закатила глаза:

– Получается, беспокоиться совершенно не о чем?

Серж нахмурился и потянулся за своим бокалом.

– Шесть лет, Ваше Императорское Высочество, я прожила здесь, в Дармштадте, где местная администрация отличается редкой доброжелательностью, – с достоинством вступила в разговор мадам де Кольмин, взглянув с теплом на Папу. – Я не берусь судить о положении в России во всех его подробностях, но скажите: стало ли крестьянам легче после отмены крепостного права? Они ведь по-прежнему живут в страшной нищете, не так ли? А те, кто бросил землю и подался в города, – разве не прозябают они там в ужасающих условиях?

Серж слегка кивнул:

– Возможно, это и была самая большая ошибка моего отца.

– Что за нелепость! – вспыхнула Виктория. – Отмена была отложена на столетие, если не больше, и к тому же проведена наполовину! Неудивительно, что люди возмущены: над ними по-прежнему довлеет архаичная форма правления!

– Простите, Виктория, – невозмутимым тоном возразил Серж, медленно вращая золотое кольцо на мизинце, – но какие доводы вы можете привести в подтверждение своей точки зрения? Общество невозможно переустроить за одну ночь, и уж точно не без кровопролития. Наш народ – не англичане и не французы. Он не воспитан для участия в управлении государством. Россия может выжить и расцвести лишь при наличии порядка и верности своей особой исторической миссии. Падет царизм – и вся страна рассыплется, как карточный домик. Слава Богу, мой брат держит бразды власти твердой рукой. И я счастлив, что могу стоять рядом с ним.

Папа наклонился вперед в своем кресле:

– В отличие от своей догматичной старшей дочери, Серж, я не стану подвергать сомнению ваши убеждения и пытаться отговорить вас от них…

Серж снова коротко кивнул, и Папа продолжил:

– Я знаю, что ваша вера в существующий в России режим непоколебима. А когда жизнь в России была легкой? Моя тетя Мария, твоя дорогая мама, воспринимает это с особой болью. Однако нынешняя ситуация кажется мне крайне неприятной. Я слышал от моего шурина, принца Уэльского, что Аничков дворец укреплен двумя рядами траншей. Это действительно так? Дядя Саша и тетя Минни фактически затворники? Им страшно выйти за пределы дворца, и они гуляют только по его саду?

– Твой шурин не в курсе последних событий, Людвиг. Сейчас они живут в Гатчине – это старинный дворец за городом. Безопасность там обеспечить куда проще, а сам дворец стоит в середине огромного парка.

– И все же… постоянно жить под угрозой со стороны революционеров и нигилистов, – покачал головой Папа, – это трудно себе вообразить.

Элла подумала: «Интересно, Папа сказал это нарочно? Была ли в его словах скрытая цель? Может быть, он хотел как-то предупредить меня? Хотела бы я знать!» Она также хотела бы, чтобы присутствовавшие обсуждали что-то другое, кроме положения дел в России.

Словно услышав ее, мадам де Кольмин воскликнула:

– Я забыла упомянуть о сегодняшних новостях! Пабло де Сарасате поправился и все-таки даст концерт в Дармштадте на следующей неделе!

Элла чуть не рассмеялась от облегчения. Воспитанная как жена дипломата, эта дама понимала, когда разговор следовало перевести на другую тему. Свечи догорели до огарков, и только после полуночи все поднялись из-за стола.

* * *

Уже потом, наверху, когда Элла ложилась спать, уставшая и раздраженная без видимых причин, а Виктория села за туалетный столик и принялась вытаскивать шпильки из волос, Элла неожиданно спросила:

– Скажи, я правильно поняла: тебе не нравится Серж? Ты так горячо спорила с ним сегодня вечером.

Виктория в ответ рассмеялась, встряхивая головой, чтобы распустить свои густые светлые волосы:

– Мне очень нравится Серж. Он умный, серьезный и всегда уделяет тебе должное внимание.

– Но почему тогда ты говорила с ним в таком тоне? – упрекнула Элла. – Критиковала его брата, спорила о том, как устроена Россия… Представь себе, что бы мы почувствовали, если бы он назвал Бабушку сентиментальной старухой, правящей Англией по собственному капризу?

Виктория снова рассмеялась:

– Мы бы, конечно, постарались это опровергнуть!

Элла нахмурилась. Ее сестра явно не воспринимала ее доводы всерьез.

– Ты же знаешь, я люблю спорить, – продолжила Виктория уже более серьезно. – Но, Элли, ты ведь сама понимаешь: Серж заблуждается. Россия не может вечно существовать в этом полуфеодальном оцепенении. Рано или поздно реформы все равно начнутся. Это неизбежно.

– Но он – наш кузен. И гость. Вы с принцем Изенбургским могли бы быть… ну, хоть немного деликатнее.

– Не тревожься, Элли. Серж привык защищать режим своего брата. В его голосе звучала уверенность человека, который по-настоящему верит. Уж поверь, мнение какого-нибудь мелкого немецкого принца – и даже мое – ничуть не поколеблет его убеждений. Элла вспомнила, как при свете свечей лицо Сержа стало напряженным и неулыбчивым. Даже если ты уверен в своей правоте, нападки на тебя крайне неприятны.

Виктория выключила лампу и забралась в постель.

Обращаясь к темноте, Элла робко произнесла:

– Если я когда-нибудь окажусь в России…

– Если ты решишься выйти замуж за Сержа, это пойдет ему только на пользу: ты сделаешь его нрав более мягким, познакомив со своим истинно английским мироощущением, – ответила ей Виктория.

Элла засмеялась:

– Ты имеешь в виду, он станет примерно таким же, как Луи, если вспомнить слова Бабушки?

– Нет, не примерно, а точно таким же, – уточнила Виктория.

* * *

На следующий день, после полудня, погода стала достаточно ясной, чтобы отправиться на прогулку. Серж предложил прокатиться верхом, и Элла охотно согласилась. Папа же, ссылаясь на необходимость обсудить неотложные дела с садовниками, присоединяться к ним не стал.

Двор был настолько пропитан влагой, что от усадьбы к большим конюшням протянули деревянные настилы – иначе было бы не пройти, не промочив ног. Серж шел впереди, и Элла с невольным удовольствием рассматривала его широкие плечи, прямую спину, узкую талию.

Когда они уже сели верхом, оказалось, что песчаные тропы, петлявшие в тени деревьев, сохранились лучше, чем можно было ожидать: мокрые, но проходимые. Они ехали молча примерно с милю. Элла терялась в догадках: о чем именно Серж желал поговорить с ней наедине? Она искренне надеялась, что не о политике.

Добравшись до ручья с крутым берегом, Серж предложил спешиться. Элла приняла помощь, и вскоре они стояли на влажной траве, ведя лошадей в поводу.

– Твоя сестра Виктория в каком-то особенно приподнятом настроении, – заметил Серж, лениво проводя рукой по холке своего жеребца.

– Мне жаль, если она огорчила вас вчера за ужином, – быстро отозвалась Элла. – У нее порой бывает настроение спорить, а ее взгляды не всегда самые умеренные.

Серж пожал плечами:

– Тем, кто никогда не бывал в России, трудно понять многое. И все же…

Он чуть склонил голову, уголки его губ дрогнули в смешке:

– …И все же мне не верится, что Виктория пришла в такое хорошее настроение из-за того, что получила возможность поссориться со мной за ужином.

Элла с облегчением улыбнулась ему в ответ:

– Она, безусловно, рада видеть вас, однако истинная причина ее хорошего настроения заключается в том, что ей скоро предстоит выйти замуж за Луи – вопреки всем тем, кто считает, что она не должна этого делать.

– Я слышал, даже ваша грозная бабушка в конце концов благословила этот союз.

– Да, это так, – подтвердила Элла.

– Ты завидуешь Виктории, которая отбросила сомнения и теперь с радостью смотрит в будущее?

– Завидую ей лишь в том, что она скоро освободится от своих обязанностей и начнет новую жизнь. А я…

– А ты?

– А я останусь здесь. Без нее, без ее общества. С детьми, конечно, хотя они и ужасно милые, так не поговоришь по-настоящему, как с ней.

– Значит, ты не думаешь в ближайшее время выходить замуж? – спросил Серж без особого выражения, но Элла тотчас покраснела. Она не знала, как правильно ответить.

Однако он пришел ей на выручку:

– Я, например, не ощущаю острой необходимости жениться, хотя все этого ожидают.

– Почему же? – удивилась Элла.

– Потому что, по вере нашей, это самый важный и священный выбор в жизни человека.

Элла кивнула, хотя смысл этих слов не вполне ей открылся.

– Видишь ли, я по натуре – человек замкнутый. Мне проще быть одному либо в обществе офицеров моего полка. Женского общества я не ищу. И, признаюсь, до сих пор не встречал той женщины, с которой мог бы разделить жизнь.

Он бросил быстрый взгляд на медленно текущий перед ними ручей. У Эллы замерло сердце.

– Я пока еще не встречал такой женщины – до сих пор, – произнес Серж. Он поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Эллой.

Та почувствовала, как у нее бешено колотилось сердце, как вся кровь прилила ей к лицу. Она не ожидала, что такое произойдет и что это случится так быстро, практически сразу же после его приезда. Крайне смущенная, она отвела взгляд.

– Я много думал об этом с тех пор, как мы с Павлом приезжали сюда, – продолжил Серж. – И теперь я уверен, что принял верное решение. Мне бы хотелось объяснить тебе, во что я верю.

В голосе Сержа прозвучала неожиданная нотка мольбы, и Элла снова подняла на него глаза.

– Россия ведь не ограничивается только этим, – сказал Серж, разведя руки широким жестом. – Вчера за ужином я пытался это донести. Пытался объяснить, что Россия – страна исключительная. И чтобы править ею, мы, члены царской семьи, должны неизменно держаться священных, незыблемых основ. Мы стоим на страже святынь.

Со своим красивым, решительным ртом и выразительными глазами над высокими скулами Серж походил на рыцаря-крестоносца, взывающего к защите святых мест.

– Такая ответственность может быть поистине тяжким бременем. И чтобы нести ее достойно, нужно идти прямо, не позволяя себе искушения отклониться от этого пути, – сказал Серж.

– Я не могу себе представить, чтобы ты когда-нибудь… – начала Элла.

Он быстро поднял руку, жестом призывая ее к молчанию, и продолжил:

– Когда я был здесь осенью, я увидел, как ты, Элла, милая девочка, какой я помнил тебя прежде, стала подлинной красавицей. И при твоей чуткости, душевной тонкости и благородной грации… – он слегка наклонился к ней. – По-моему, было бы настоящим расточительством – замкнуть себя в рамках этого крошечного герцогства и прожить ничем не примечательную, провинциальную жизнь. Быть eine kleine deutsche Prinzessin[26] среди множества таких же других принцесс.

Элле было совершенно ошеломительно слышать, как Серж вслух озвучивал то, о чем она не решалась себе признаться.

А он, сделав серьезное лицо, произнес:

– Тебе следует подумать о том, чтобы стать моей женой.

– «Подумать»? – с легким изумлением повторила Элла. Слово показалось ей неожиданным, почти странным.

– Да, – подтвердил Серж. – Я не вправе ожидать от тебя ответа прямо сейчас. Ты еще недостаточно хорошо знаешь меня. И потом, я еще не имел разговора с твоим отцом. Но, оказавшись с тобой наедине, я почувствовал: я не могу молчать. Я должен был сказать тебе…

Он запнулся, на его лице появилось выражение внутренней борьбы, и он отвел взгляд. Несколько долгих, неловких мгновений тишины – и вдруг он вновь посмотрел ей прямо в глаза, с решимостью:

– Я не тот, кто легко предается мимолетным увлечениям, считая одну женщину не хуже другой. Для таких людей любовь – игра. Но не для меня.

Он выдержал паузу, затем произнес с подчеркнутой ясностью:

– Знай это: если ты примешь меня, ты всегда будешь любима. Ты станешь моей связью с этим миром – прочной, нерушимой. И я всегда буду уважать твою невинность и твое доверие.

Если жизнь на этой земле требует страданий… если нам суждено терпеть клевету, быть свидетелями греха… все равно мы можем жить, следуя нашим священным убеждениям. Мы можем построить храм – храм порядка и благочестия, где не будет места для развращающей корысти, где будет почитаться добродетель.

Элла слушала, но слова Сержа начали казаться ей тревожными. Что он имел в виду? Какая корысть? Кого он обвиняет? Или это просто образы? Или… намек на что-то конкретное? Ее охватила волна дурных предчувствий.

Серж, уловив перемену в ее взгляде, поспешил:

– Я вижу, что смутил тебя, – сказал он мягко. – Прости. Мне все же нужно было сказать это. Но… давай вернемся к главному. К нам. Элла, я смотрю на тебя – и вижу перед собой редкое совершенство.

Элла почувствовала, что краснеет.

– Ты такая ослепительная в своей красоте, безмятежная, добрая! Тебя ни в коем случае нельзя чем-либо запятнать или унизить. Если только ты приедешь в Россию, это благотворно повлияет на наше общество, а оно, в свою очередь, благотворно повлияет на тебя, – продолжал Серж.

Элла попыталась, собравшись с силами, ответить, чтобы высказать вслух свое собственное признание.

– Мои чаяния… – начала она, но тут же осеклась. Эти слова показались ей слишком напыщенными. Вместо этого она изменила направление мысли:

– Моя мать, как вы, должно быть, помните, была по-настоящему святой женщиной.

– Да, я хорошо ее помню, – кивнул Серж. – Она была так добра ко мне, тогда еще застенчивому мальчику.

– Мне хотелось бы почтить ее память… – продолжила Элла, – …живя ближе к Богу. Так, как жила она.

– Это будет достойным выражением доброты твоей души и истинным почтением к ее светлой памяти, – с серьезностью ответил Серж.

Элла кивнула, чувствуя теплое облегчение: он понял ее.

– Я буду рядом, чтобы направлять тебя! – воскликнул Серж. – Это мой долг как мужа. И я к нему готов!

На его лице отразилась не просто решимость – в нем были страсть, яркое пламя убежденности. Было очевидно, что перед Эллой – пылкий человек, в котором от природы была заложена страсть к власти. Элла вновь ощутила смущение. Все происходящее казалось ей слишком насыщенным эмоциями.

Серж, похоже, уловил ее нерешительность и сказал ободряюще:

– Ты еще так молода. Но когда повзрослеешь – всему научишься.

Мысли у Эллы метались. Он так мало ее знает… А если узнает ближе и поймет, что в ней нет той глубины, которую он себе вообразил? Что тогда?

– Не сомневайся: я буду боготворить тебя! – произнес Серж, словно прочитал ее страхи. Его голос звучал громко и уверенно.

Он отпустил уздечку, шагнул к ней и бережно взял ее лицо в ладони.

Глядя в его завораживающие зеленые глаза, Элла почувствовала, как у нее закружилась голова. Сердце замерло – будто перестало биться даже на долю секунды. Неужели он действительно восхищается ею? С невероятной ясностью она ощутила, как волна счастья захлестнула ее. Она поняла: она готова уступить. Готова капитулировать перед той силой, что исходила от него.

Но вдруг выражение Сержа изменилось. Тень пробежала по его лицу. Он опустил руки и с неожиданной мольбой в голосе сказал:

– Я умоляю тебя… Пожалуйста, пойми меня. Прими меня таким, какой я есть. Я способен на безграничную преданность!

И в этот миг Элла почувствовала: теперь он нуждается в ее поддержке.

– Да, – произнесла она.

– Ты согласна стать моей женой? – воскликнул Серж.

Элла ужаснулась: он неправильно понял ее! Она хотела только подтвердить, что понимает искренность его намерений. Ей нужно было как следует обдумать его предложение. Разве это не был его собственный вывод? Ведь им требовалось больше времени, чтобы лучше узнать друг друга.

Не зная, как выразить это словами, боясь, что ее нерешительность покажется проявлением слабости и малодушия – в противоположность его несгибаемой решимости, – Элла молчала, сбитая с толку, ведь она так уважала его! Она стояла, глядя ему в лицо, не в силах отвести взгляда. С его лица исчезла суровая напряженность, глаза потеплели, выражение стало мягче, и маска стального самообладания будто слетела с его лица. Элла не смогла заставить себя объяснить недоразумение.

– Да… я согласна, – произнесла она.

* * *

Как утверждала Виктория, произошедшее ее нисколько не удивило. А вот Папа был потрясен.

– Людвиг, прошу вас, простите меня, – виновато проговорил Серж, стоя в библиотеке. – Я собирался сначала поговорить с вами, но, оставшись наедине с Эллой, не смог удержаться. Хотел всего лишь обсудить с ней такую возможность… но вместо этого…

Он замолчал, обернулся и посмотрел на Эллу, стоявшую у окна.

– …И она согласилась! Я просто вне себя от счастья, – закончил он с улыбкой.

Но Папа выглядел все еще недовольным:

– Все это слишком внезапно.

– Я не склонен к безрассудным поступкам, вы знаете меня, – поспешил заверить его Серж. – Но с момента моего последнего приезда я не переставал думать об Элле.

Папа покачал головой:

– Я не могу дать немедленного согласия. Мне необходимо все обдумать. И мне бы не хотелось, чтобы об этом сейчас трепали языками. В таком серьезном деле не должно быть спешки. Кроме того…

Он повернулся к Элле:

– …тебе тоже нужно все как следует обдумать. Серж оказывает тебе великую честь, но ты должна ясно понимать, что значить жить в России, со всеми ее особенностями, далеко от дома.

Элла кивнула ему в ответ, стараясь выглядеть спокойной, серьезной и послушной. При этом она чувствовала легкое головокружение.

Серж вновь вступил в разговор:

– Людвиг, послушайте, как же я могу не поделиться этой новостью с Павлом, которому я полностью доверяю? И с моей сестрой Марией?

Он повернулся к Элле:

– Твои будущие брат и сестра полностью одобрят мой выбор, я уверен в этом!

– Ja[27], – ответил Папа. – Конечно же, вы можете рассказать им об этом, но конфиденциально. И никому, кроме моей семьи, здесь не следует об этом сообщать. Я не хочу, чтобы меня торопили. Кроме того, необходимо продумать все детали брачного договора. Только тогда, когда я получу необходимые заверения от Александра, которые меня полностью удовлетворят, можно будет объявить о помолвке.

Серж кивнул в знак согласия:

– После его коронации[28] я попрошу моего брата помочь в решении этого вопроса. Мы обеспечим Эллу всем, что она только пожелает. В этом вы вряд ли можете сомневаться, мой дорогой Людвиг.

– И Элла не изменит своей вере, – строгим тоном завершил разговор Папа.

– Нет, от нее этого не потребуется, – ответил Серж, который, как и все остальные члены семьи Романовых, исповедовал православие.

Отец Эллы задумчиво кивнул. Было непонятно, одобряет ли он саму идею замужества своей дочери. Во всяком случае, Элла не могла этого понять по выражению его лица.

* * *

В тот вечер Серж пребывал в приподнятом, почти ликующем настроении – он буквально сиял. Он без устали смеялся, радовался каждой мелочи и вел себя так, будто находился на семейном празднике.

– Если Элла станет твоей женой, ты будешь самым счастливым великим князем на свете, – заявила Аликс.

– Поправьте мою милую девочку, если сможете, – ответил Серж, подхватил Аликс на руки и посадил ее на каминную полку.

– Отпусти меня! – потребовала Аликс, заливаясь смехом.

– Серж влюблен до того, что стал легкомысленным. Никогда бы не подумала, что его можно будет охарактеризовать этим словом, – заметила Виктория, когда они позднее стали готовиться ко сну.

Элла в знак согласия кивнула.

– А ты сама счастлива, дорогая Элли? – спросила старшая сестра.

– Да. Хотя одновременно я и немного ошеломлена.

Виктория улыбнулась:

– Представляю! А теперь только подумай, как будет потрясена Бабушка – и как ей это не понравится!

Элла лишь вздохнула:

– Папа говорит, что напишет ей, чтобы сообщить, что рассматривается вопрос о помолвке. Мы не можем допустить, чтобы она узнала об этом от Марии.

– Это будет правильно.

В семье все знали, что королева и ее русская невестка, великая княгиня Мария (сестра царя), вышедшая замуж за ее сына Альфреда, не слишком ладили между собой.

Элла долго не могла уснуть. Неужели она действительно станет женой Сержа? Можно ли представить себе такое? Возможно, уже завтра эта мысль обретет более реальные очертания.

Закрыв глаза, она снова увидела стройную, элегантную фигуру Сержа, идущего впереди, услышала его похвалы, вновь представила его красивое лицо, на котором временами проступало выражение растерянности. Она вспомнила, как он тянулся к ней…

* * *

На следующее утро поведение Сержа изменилось: он сделался на редкость серьезен.

Элла же жаждала вновь увидеть тот влюбленный взгляд, каким он одарил ее вчера, когда в библиотеке объявил Папе, что они решили пожениться. Но вместо этого Серж словно ушел в себя, погрузившись в молчаливые раздумья. Неужели она уже успела разочаровать его?

Заключительный разговор, состоявшийся между ними на следующий день, незадолго до его отъезда, раскрыл Элле некоторые тайны семьи Романовых.

Они прогуливались по дорожке рядом с питомником, где собаки неистово лаяли и бросались на сетку своих клеток, стремясь вырваться на свободу.

– Подумай только, как сильно они хотят быть с нами, а не оставаться взаперти! – с улыбкой произнес Серж.

– Верно, но они могут убежать и больше никогда не вернуться, – ответила Элла.

– И все же мне нравится идея предоставить им свободу. Позволить им бегать по лесу и создавать свое собственное царство.

Элла рассмеялась, представив себе лесное царство собак. Это была прекрасная идея!

Постепенно, по мере того как они шли вперед, лай позади стал стихать. Серж молча шагал рядом, заложив руки за спину. Элла ломала голову: как следует поступить? Задать уместный вопрос? Высказать дельное замечание? Но смогла лишь вымолвить:

– Я буду скучать по тебе, когда ты уедешь.

– Мне остается только надеяться на это, – ответил он, не оборачиваясь.

Вскоре он тяжело вздохнул:

– Я никогда не одобрял поведения своего отца… в личной жизни.

Так вот что его тревожило!

– Ты говоришь о княгине Юрьевской? – осторожно спросила Элла.

Серж нахмурился:

– А что ты о ней знаешь?

– Папа рассказывал, что еще до кончины твоей матери у твоего отца были дети от этой женщины.

– Да. Трое. Это – предательство всей нашей семьи, – проговорил Серж с горечью. – Мама страдала неизмеримо, но осталась преданной и великодушной женой. Она даже позволила той… женщине переехать в Зимний дворец – только чтобы отец не подвергал себя опасности, навещая ее в доме на Английской набережной.

Он запнулся на мгновение, затем продолжил:

– Когда мама умирала, она слышала, как дети той бегают этажом выше. Она простила его… но я – нет.

– Княгиня больше не живет в России?

– Мой брат дал ей целое состояние с условием, что та покинет страну. И она увезла своих детей во Францию.

Элла кивнула, ожидая продолжения.

– Мы с Павлом были еще совсем маленькими, когда отец, которого я боготворил, вступил в связь с этой молодой женщиной – своей подданной. Он не скрывал этих отношений. С тех пор мысль о том, что человек, которого я считал образцом, оказался способен на такую низость, не переставала меня преследовать.

Мама просила меня не гневаться, а молиться за отца – и я старался так и поступать. Но после ее смерти… будто ангел-хранитель нашей семьи покинул нас. Отец, ослепленный страстью, женился на своей любовнице. А вскоре – все обернулось прахом: он погиб ужасной смертью. Я оплакивал его – и тогда дал себе клятву: никогда не позволю себе связать жизнь женщины со своей, если не уверен, что смогу обращаться с ней иначе, чем он – с мамой. Я не допущу, чтобы в моей жизни повторилось то унижение и то предательство.

Серж считает, что она этого не понимает? Элла уже открыла было рот, чтобы возразить, но он перебил ее:

– Кроме того, мне следует предупредить тебя, что, как только я уеду, многие бросятся говорить тебе, какой ошибкой было бы выходить за меня замуж.

– Да, моя бабушка в Англии будет переживать из-за моего переезда в Россию.

Серж в ответ покачал головой:

– Другие тоже будут чувствовать себя вправе осуждать меня.

Считает ли он ее слабой и непостоянной? Элла решила задать ему вопрос:

– А ты знаешь, что я отказала мужчине, которого Бабушка и многие другие считали для меня идеальной партией?

– Да, моя сестра упомянула об этом, – ответил Серж с легкой улыбкой. – И я рад, что самодовольный прусский вояка не пришелся тебе по душе.

– От скуки с ним я могла бы умереть, – дерзко бросила Элла.

Она ожидала, что он рассмеется или же, по крайней мере, еще раз улыбнется, но Серж оставался серьезным:

– Многие считают меня холодным, высокомерным реакционером с отсталыми взглядами. Даже твоя родная сестра.

– Ты не прав! Виктория тебя очень любит. Разве ты не заметил, как она радовалась за нас?

Вот теперь Серж все-таки позволил себе коротко рассмеяться:

– Полагаю, это потому, что она хорошо знает твое сердце и видит, что ты великодушно нашла в нем место и для меня.

– Именно так! – ответила Элла, счастливая услышать эти слова.

– Поэтому я должен тебе доверять.

Эти слова удивили Эллу:

– Конечно!

– Хорошо. Тогда я буду тебе доверять, – тихо произнес Серж. – И я буду верить, что ты сама, не прислушиваясь к тем, кто критикует мой характер, сможешь его оценить.

– Именно так я и поступлю, – твердо сказала Элла.

Серж остановился, повернулся к ней и положил руки ей на плечи. Затем он наклонился и поцеловал ее в лоб:

– Да благословит тебя Бог, дитя мое.

Это благословение, прозвучавшее с поцелуем, показалось ей немного странным.

* * *

После отъезда Сержа Элла почувствовала себя потерянной. Через месяц должна была состояться коронация нового царя, после чего Серж намеревался сопровождать Александра III и его супругу, Марию Федоровну, в длительном путешествии по России. Элла же собиралась провести лето в Великобритании.

Шли дни, и по мере того как время их разлуки растягивалось, воспоминания о Серже – о его благородной, сосредоточенной внешности, о его силе, о том влиянии, которое он оказывал на нее, – постепенно начинали тускнеть. Вместе с тем в ней зарождались сомнения. Подходят ли они друг другу на самом деле? Возможно, она согласилась стать его женой лишь потому, что не хотела его огорчить?

Она по-прежнему восхищалась его благородством, его высокими принципами. Даже меланхолические ноты в его голосе, в его облике свидетельствовали о глубине и серьезности его натуры. Ей льстило, что он выбрал именно ее, что она стала достойной его любви. Она не могла забыть того момента, как вся замерла, стоя рядом с ним в тот день, когда он сделал ей предложение.

Но чувствовала ли она себя с ним по-настоящему легко и свободно? Элла была вынуждена признать: нет. В его присутствии она ощущала небольшое напряжение. Они никогда не обменивались шутками и не поддразнивали друг друга, как это постоянно делали Луи и Виктория.

Перед мысленным взором Эллы предстала высокая железная дверь, похожая на дверь кафедрального собора во Флоренции, открытая в таинственное, затененное место, которое она не могла как следует разглядеть и которое было похоже на что-то вроде пещеры Аладдина. В его укромных уголках горели фонари, по полу были разбросаны агаты, яшма и другие драгоценные камни, каменные стены были испещрены золотыми прожилками. Такой представлялась ей Россия, таинственная, пугающая и волнующая таящимися в ней опасностями. И она не решалась переступить порог. Кто бы на ее месте не задумался перед столь важным шагом? Вот Виктория – она неслась навстречу совместной жизни с Луи, широко распахнув объятия. Разве Элла не должна чувствовать то же самое – восторг, упоение?

Что касается Папы, то он вел себя с ней на удивление резко. Может быть, он все еще был раздражен тем, что она приняла предложение Сержа, пусть и предварительно, до того, как обсудила с ним этот вопрос? Может быть, ей следовало признаться ему в том, что она все еще обдумывает ситуацию? Что она не торопится с официальной помолвкой? Но если она признается ему в своих сомнениях – не решит ли Папа все за нее? И тогда дверь, ведущая в эту сокровенную, манящую страну, захлопнется. А Элла этого не хотела.

Папа отправился в Дармштадт по официальным делам. Элла догадывалась, что его поездка в Дармштадт связана не только с делами: вероятно, он рассчитывал, что мадам де Кольмин скрасит его настроение.

На следующее утро, солнечное и теплое, Элла сидела на бортике фонтана во внутреннем дворе, лениво проводя рукой по воде и оставляя на ее поверхности блестящие разводы. Погруженная в свои мысли, она не услышала шагов Папы и заметила его только тогда, когда он опустился рядом с ней. Он уже успел переодеться в свою сельскую одежду: поношенную куртку для верховой езды и мягкую шляпу с широкими полями.

– Привет, ты уже вернулся! – воскликнула Элла.

– Привет, моя дорогая! – ответил он с явным благодушием. – Как ты себя чувствуешь?

– Очень хорошо.

– Не скучаешь по Сержу?

– Немного. Вот думаю: собраться с силами, зайти в дом и написать ему, – ответила Элла с улыбкой.

– Что ж, тогда я выбрал отличный момент, чтобы произнести небольшую речь.

Элла вопросительно наклонила голову.

– Я тут все обдумал. – Папа сдвинул шляпу на затылок и постучал указательным пальцем по лбу. – Часто приходится заставлять свой мозг усиленно поработать, чтобы правильно понять, как же следует поступить.

После короткой паузы он продолжил:

– Ты знаешь, что я знаком с Сержем всю его жизнь?

– Да, мне это известно.

– Он был таким серьезным, даже немного неуклюжим мальчиком! И носил высокие сапоги еще с детства. Твоя мама называла его своим любимым Котом в сапогах – просто чтобы заставить его улыбнуться. Он ее обожал.

– Мне нравится это представлять, – тихо сказала Элла.

– Когда я смотрю на вас вместе, я вижу, как он… как бы сказать… как он восхищается тобой.

Папа тепло улыбнулся Элле и продолжил:

– Великий князь, сын одного царя, брат другого… Серж мог бы заключить куда более выгодный брак, взяв в жены даму из высших кругов. Уверен, императрица надеялась, что он обратит внимание на одну из твоих прусских кузин. Возможно, на Моретту.

Папа улыбнулся при мысли о том, что прусским амбициям не суждено было воплотиться:

– Но вместо этого Серж выбрал тебя, и это очень хорошо характеризует его как личность.

Папа кивнул, Элла тоже кивнула ему в ответ, пытаясь понять, что же он хотел сказать ей.

– И, liebe[29], великолепие семьи Романовых нужно увидеть, чтобы поверить в то, что такое может быть. По сравнению с их дворцами это место похоже на скромное поместье, возможно даже, просто на большую ферму. – Папа окинул взглядом свою любимую собственность, прежде чем перевести его на Эллу. – Если ты выйдешь замуж за Сержа, то станешь очень богатой женщиной.

Это действительно так? Значит, она сможет купить все платья и шляпки, о которых только мечтала? Но, конечно же, она не станет думать только о себе. Элла будет творить добро. Как только она разбогатеет, она не забудет о благотворительности.

– Ах, если бы только ты могла себе составить такую замечательную партию и при этом никогда не покидать меня! – добавил ее отец.

У Эллы сжалось горло. Бедный Папа. Неужели ей придется жить вдали от него?

– Но я понимаю, что это невозможно, – продолжал он. – Если ты действительно хочешь выйти замуж за Сержа, я соглашусь. Однако…

Он достал из кармана серебряный крестик на тонкой цепочке.

– Это ведь мамин крестик? – спросила Элла, удивленная тем, что снова видит его спустя четыре года.

– Да, я носил его с собой с тех пор, как она умерла, но теперь я решил, что он должен быть у тебя. Дай мне руку!

Элла протянула ему правую руку ладонью вверх, и он осторожно опустил на нее цепочку, сворачивая ее в кольцо и образуя маленькое гнездышко, а сверху положил изящный крестик. Затем он сжал ее кулак.

– Спасибо! – произнесла Элла, очень тронутая этим жестом.

– Ты помнишь свою конфирмацию? – спросил Папа.

– Конечно.

– И то, какую ты тогда приняла веру?

– Да.

– Напомни мне, что сказал тебе пастор во время обряда.

– Пфаррер Селл спросил: «Элизабет, намерена ли ты, как член Евангелическо-лютеранской церкви, твердо держаться ее исповедания и быть готовой претерпеть все, даже смерть, но не отречься от нее?»

– И что ты ответила?

– Я сказала: «Да. С Божьей помощью – так и поступлю».

Отец кивнул. Он бросил на нее внимательный взгляд.

– Все верно, – тихо подтвердил он. – Твоя мать не хотела бы, чтобы ты нарушила это обещание. И я тоже не смог бы этого перенести.

Он сделал паузу, прежде чем добавить:

– Ты никогда не должна отказываться от веры своих отцов.

– Я и не собираюсь этого делать! – воскликнула Элла.

– Когда моя тетя Мария познакомилась с отцом Сержа, ей было четырнадцать лет, понимаешь?

– Да.

– И ей было всего шестнадцать, когда она приехала в Россию, чтобы выйти замуж. Поскольку ее муж в один прекрасный день должен был стать царем, не было никаких сомнений в том, что ей пришлось обратиться в христианство. Ее приняли в Православную церковь за неделю до свадьбы.

Элла ломала себе голову: почему Папа переживает из-за этого? Сергею, четвертому брату, вряд ли суждено когда-нибудь стать царем, а у дяди Саши есть трое собственных сыновей.

– Россия всегда была сложной страной для моей тети во многих отношениях, – продолжал отец. – И хотя у нее не было выбора, принесение в жертву своей религии стало началом новой модели ее поведения – подчинения воле ее мужа. В последующие годы она продолжала подчиняться во всем и даже позволила ему поселить в ее доме другую женщину.

Он с отвращением покачал головой.

– Папа, Серж никогда не одобрял эту привязанность, – сказала Элла. – Он сам признался мне, что ему ненавистно то, как его отец предал его мать, не говоря уже о том, что он тем самым проигнорировал христианское учение.

– Тем не менее когда я представляю, как ты уезжаешь в Россию и выходишь замуж за Сержа, я невольно вспоминаю историю моей тети.

– Папа, Серж – очень благородный человек! Он никогда не будет вести себя со мной так, как его отец.

– Да, я тоже сомневаюсь, что он позволит себе такое неподобающее поведение.

– Что же тогда тебя беспокоит?

Он похлопал ее по колену:

– У тебя самое доброе сердце и ты самая покладистая из всех моих детей, liebe Элла. Когда ты выйдешь замуж за Сержа, тебе рано или поздно придется ответить на его силу своей собственной силой воли. Сможешь ли ты сделать это?

– Серж не заставит меня делать что-либо против моей совести! – заявила Элла.

– Ты не поняла моего вопроса. Можешь ли ты представить себе такую ситуацию, когда ты будешь не согласна с ним?

– По каким вопросам у нас могут возникнуть разногласия?

– По религиозным, по политическим. На публике, как его жена, ты должна будешь во всем поддерживать его. Однако в глубине души тебе следует считать себя свободной, ведь твоя совесть принадлежит только тебе! Тебе следует придерживаться своих собственных взглядов и, самое главное, служить той религии, которую ты выбрала, независимо от того, какое давление на тебя будет оказываться. Ты понимаешь?

– Да, я понимаю.

Папа кивнул:

– Gut[30]. У меня просьба: когда будешь в следующий раз писать Сержу, пожалуйста, расскажи ему о том обещании, которое ты мне дала. Сообщи ему, что ты намерена жить и умереть в евангельской вере.

– Раз я пообещала тебе это сегодня, Папа, то я не нарушу своего обещания, – торжественно произнесла Элла.

– Если ты так твердо решила, Элла, то для тебя не должно составить труда написать об этом, – и Папа снова похлопал ее по колену. – Я буду с нетерпением ждать, что он ответит.

Он встал и свистнул Тайрусу.

– Я рад, что поговорил с тобой, а то это тяготило меня, – добавил он с легкой улыбкой, поправляя шляпу, чтобы та сидела плотнее. Затем, не спеша, ушел, сопровождаемый собакой, в сторону зеленых дверей конюшни – распахнутых настежь в этот прекрасный, солнечный день.

А Элла осталась сидеть у фонтана, подавленная. Даже для нее самой было неожиданным это чувство.

* * *

Элла сделала то, о чем ее попросил отец, и через неделю получила ответ от Сержа. Он писал, что понимает и уважает ее обязательства. Однако он бы хотел, чтобы все дети, которые у них родятся, были бы крещены в православной церкви и чтобы они часто посещали вдвоем православные службы. Но при этом ее личные убеждения остаются ее собственным выбором.

Это письмо, как и два предыдущих, было написано размашистым, трудночитаемым почерком красно-коричневыми чернилами. Серж, как и прежде, изъяснялся на официальном французском, и Элле приходилось перечитывать отдельные фразы по нескольку раз. Она время от времени возвращалась к этому письму – но ответа на него так и не написала. Сама себя она убеждала, что слишком занята приготовлениями к поездке в Великобританию, и пообещала (опять-таки самой себе), что напишет из Виндзора или из Балморала[31], куда Бабушка хотела поехать в июне.

Папа вскоре забрал их всех обратно в город. У Эллы были ежедневные примерки у портнихи: фрау Хойер шила для нее два новых платья и переделывала три прошлогодних в соответствии с модой (в этом году лифы стали еще более облегающими, а юбки стало модным накидывать поверх нижних и украшать оборками с бахромой). В перерывах между примерками Элла посещала магазин Zorns на Лейзенплац, чтобы купить небольшие подарки для тетушек, дядюшек и кузенов, с которыми ей предстояло встретиться в Англии.

Во время этих поездок ей вновь и вновь приходила в голову мысль: если однажды она отправится не на запад, а на восток – чтобы стать женой Сержа, – то окажется в чужой стране, где все будет ей незнакомо. Ей придется говорить на ином языке, привыкать к чужим обычаям, жить вдали от близких, без привычного круга родных и друзей. Это будет страна, где она никого не знает и где сама правящая семья живет под постоянной угрозой. Справится ли она с этим? После последнего разговора с Папой ее тревога только усилилась.

Виктория понимала ее душевное состояние. Как-то вечером накануне отъезда Эллы, когда они вместе сидели на ступеньках террасы в розоватых сумерках, слушая пение птиц, она сказала своей сестре:

– Ты отказала Фрицу Баденскому – и с ним ничего не случилось. Он выжил.

– Но я с самого начала знала, что не хочу выходить замуж за Фрица, – ответила Элла, теребя маленький серебряный крестик – мамин крестик, который она теперь носила каждый день.

– Ты можешь проявлять симпатию к Сержу, но при этом не выходить за него замуж, – предложила Виктория.

– Разве такое возможно? – Элла уже неоднократно задавала самой себе этот вопрос.

– Конечно! У тебя еще будет время тщательно обдумать его предложение под град возражений со стороны Бабушки. Держу пари, она будет каждый день бомбардировать тебя своими возражениями, – рассмеялась Виктория.

– Я терпеть не могу ссор! – воскликнула Элла.

– В данном случае это может оказаться весьма полезным.

– Почему? Потому что ты считаешь, что я должна отказаться от этой идеи?

– Нет, нисколько. Ведь я же вижу, как ты восхищаешься Сержем. Но если ты оказалась поставлена в затруднительное положение, вынужденная защищать что-то или, в данном случае, кого-то, то разве это не прекрасный повод выяснить, достоин ли он твоей защиты?

– Может быть, для тебя бы это сгодилось. Но я предпочла бы спокойную жизнь, – задумчиво ответила Элла.

– Ты бросила вызов всем пруссакам, а Бабушка – это всего лишь один человек.

– Да, все верно. Это правда, хотя это нелегко – пренебречь мнением другого человека, желающего тебе добра.

– Тебе и не надо пренебрегать ее мнением, – сказала Виктория. – Тебе предстоит лишь выслушать ее, все как следует продумать – и прийти к наилучшему решению, своему собственному.

Элла невольно задалась вопросом, верит ли Виктория в нее больше, чем в саму себя.