Как справиться с нарциссической матерью? 🔍
– Напомни еще раз, для чего мы едем к твоей маме? – спрашивает Андре, прислонившись спиной к стене рядом с туалетным столиком, за которым я наношу макияж в своем таунхаусе.
Я пришла к осознанию, что он всегда такой. Когда я с ним в одной комнате, он всегда рядом.
Ему нравится быть со мной – если ситуация позволяет, он будет постоянно прикасаться ко мне, его рука всегда будет на моем теле, но не в том смысле, что он держит меня прикованной к нему или пытается контролировать, – нет, он просто хочет, чтобы я всегда чувствовала, что он рядом. Ему просто жизненно необходимо быть со мной.
Эта постоянная связь нужна ему почти так же сильно, как и мне, и я думаю, что это прекрасно.
– В идеале, ни для чего, – говорю я про себя.
– Оливия… – Я закатываю глаза и стону, откидывая голову назад и смотря на потолок с раздражением. Он отталкивается от стены, подходит ко мне и опускается на колени рядом, а затем кладет руку мне на ногу и слегка сжимает, прежде чем посмотреть на меня: – Если хочешь, мы не поедем. Все в порядке. Вместо этого мы отправимся прямиком к моей маме, вкусно там покушаем и вдоволь насмеемся, а ты сможешь расслабиться.
Звучит неплохо, даже очень, особенно если подумать о том, как напряженно проходит День благодарения в доме моей матери. Поскольку в прошлые выходные мне выпал шанс официально познакомиться с мамой Андре, я уже в курсе, что у Глории ужин будет гостеприимным, дружелюбным и непринужденным, где можно быть таким, какой ты есть.
Моя мать же сказала бы: «Приходи, какой ты есть… до тех пор, пока ты соответствуешь моим стандартам».
А я никогда не соответствую. Я уже давно поняла это и приняла, но от этого не становится легче.
Но я также не могу отказаться.
Не знаю, это потому, что мама будет обижена, потому что я хочу быть с семьей в этот семейный праздник или просто потому, что я не хочу выслушивать ее жалобы по поводу того, что я не показываюсь в ее доме. В любом случае я не могу этого сделать.
Я не могу не поехать к ней.
– Но я знаю тебя, Ливи, детка. Я знаю, что, если мы не поедем, чувство вины будет грызть тебя, пока тебе не станет физически плохо, и я знаю, что это будет еще одним поводом для твоей мамы, чтобы надавить на тебя. – Его рука поднимается, чтобы прикоснуться к моей голове, – я все это время по-прежнему смотрела на потолок с его дурацкой текстурой, которую я ненавижу, – и тут я вижу его.
Взгляд его глаз такой теплый.
– Так что мы пойдем, поздороваемся со всеми, выполним лишь необходимый минимум общения, и как только ты будешь готова уходить, я скажу всем, что нам нужно ехать к моей маме.
– Она не даст тебе за это спуску.
– Пусть ругает меня. До тех пор, пока она не трогает тебя, мне все равно, Оливия.
– Но тогда, скорее всего, ты не завоюешь ее расположения, – я произношу это еле слышно, и как только эти слова вырываются из моего рта, я понимаю, что это было совсем не то, что нужно было сказать.
Потому что Андре заботится только обо мне.
Его руки двигаются, тянут меня вверх со стула, пока я не встаю перед ним, его большой палец поднимает мой подбородок.
– Мне плевать на твою мать. Если хочешь знать мое честное мнение о ней, я тебе скажу, однако оно далеко не хорошее. Но ты хорошая. И ради тебя я сделаю все, что ты захочешь. Если из-за этого она будет злиться на меня, какая мне разница? Я здесь ради тебя. И я говорю тебе прямо сейчас, Оливия, если она попытается что-то выкинуть, я буду твоим щитом. Тебе решать, примет ли этот щит удар на себя или отправит его обратно, но тебя ничего не коснется.
Я смотрю на него, гадая, как я его заполучила, как мне так повезло завоевать этого удивительного, великодушного и доброго мужчину.
– Каким таким чудом я получила тебя в этой жизни? – шепчу я, не в силах контролировать слова, которые вырываются из меня всегда, когда он рядом.
– Я каждый день задаю себе тот же вопрос, Лив, – шепчет он, а затем целует меня.
Первые десять минут проходят вполне предсказуемо. Мы приезжаем в дом моей мамы в Нью-Йорке, где она теперь бывает не часто, проводя почти все свое время в Калифорнии с мужем и на шоу. Андре широко раскрывает глаза, когда дворецкий подходит и берет наши пальто, а когда следом официант приносит нам бокалы с шампанским, мне уже с трудом удается сдержать смех, который поднимается у меня в горле.
Думаю, это могут быть вполне терпимые пару часов. Мы останемся на закуски и светскую беседу и уйдем раньше, чем моя мама выпьет лишнего и забудет, что придираться ко мне при ее друзьях – не лучший буст для ее собственного имиджа. И, конечно, со мной все время будет Андре.
Так оно и происходит ровно до тех пор, пока кто-то из ее так называемых друзей, по факту общающихся с ней только ради светских сплетен, не заводит разговор о Брэдли Риде.
Я выпрямляюсь, когда разговор переходит от одного человека к другому, и каждый высказывает свое мнение по этому поводу, как будто меня нет в комнате, как будто у них в принципе есть право на свое мнение по поводу этих отношений. И тогда в моей голове щелкает, что у людей в этой комнате есть свои семьи – семьи, из которых они намеренно исключены в этот праздник.
Это комната, полная людей, которые любят обсуждать других, но самые близкие им люди даже не хотят проводить с ними время.
В воскресенье я повторно отмечаю День благодарения с отцом и Ками – традиция, которую мои родители начали, когда я была еще маленькой, и мама заставляла его отправлять меня к ней самолетом туда, где бы она территориально ни находилась. Я уезжала к ней в пятницу сразу после школы, а уже в субботу она отправляла меня домой, после того как я сыграла роль милой, послушной дочери.
В воскресенье папа устраивал для нас персональный небольшой День благодарения со всеми моими любимыми блюдами. Мы вместе съедали слишком много пирогов и смотрели парад, который он предварительно записывал для меня.
Оглядываясь вокруг, я задаюсь вопросом, почему я сохранила эту традицию и почему даже сейчас, будучи взрослой, я позволяю чувству вины и долга диктовать мне, как проводить этот семейный праздник.
– Я просто хотела бы, чтобы ты не лезла в это, Оливия, – говорит моя мама, прерывая мои мысли и втягивая меня в разговор. Я играю пальцами с краем своего платья-свитера, но держу голову высоко и плечи расправленными.
Я отчаянно хочу отсюда уйти.
Я хочу, чтобы этот разговор закончился.
– И вообще, разве то, что он сделал, было настолько ужасно? – искренне недоумевает она. – Судя по тому, что пишут в газетах, люди даже не заметили бы пропажи.
Я сжимаю губы и делаю глубокий вдох. Обычно я бы кивнула, извинилась и надеялась бы, что все быстро закончится.
Но я устала от этого. Это больше не я.
– Его действия все равно были незаконными. И все преступления повесили на меня. У меня не было выбора, – говорю я.
– Да, но теперь твое имя затаскано в грязи. – («В каких кругах?!» – задаюсь я вопросом). – И разве это действительно справедливо? Уверена, если бы ты была более уступчивой, это даже не стало бы проблемой. Он бы не разорвал с тобой отношения. Ты же знаешь, какой ты бываешь упрямой. Ты могла бы жить с ним в комфорте до конца своих дней!
Я моргнула, не зная, что сказать, а Андре молча сжал мою руку – мой спасательный круг в надвигающейся буре, которой является моя мать.
– Мне не нужно беспокоиться о том, чтобы какой-то мужчина обеспечивал мне комфортную жизнь, мама. У меня есть свой невероятно успешный бизнес.
И тогда это происходит.
Корабль налетает на чертов айсберг.
– Ну, я точно так же не понимаю, зачем ты этим занимаешься, Оливия. Это просто лишено всякого здравого смысла, – она произносит это с усмешкой, глядя на комнату неудачников, которые начинают смеяться, как по команде. Кислота бурлит в моем желудке, и канапе, которое я съела несколько минут назад, вдруг начинает проситься наружу.
– Я горжусь тем, чего достигла на сей день, – мой голос такой же тихий и незаметный, какой я сама себя сейчас ощущаю. Как бы я ни жаждала стать новой версией себя, это кажется невозможным.
– Ты лишь тратишь свое время на эту глупую затею. Не понимаю, почему ты ее поощряешь, папа. Ты же знаешь не хуже меня, что ей нужно сосредоточиться на других вещах.
Мой дедушка, который все это время молча наблюдал за нами, выглядит так, будто собирается что-то сказать, но тут происходит нечто ужасное.
Случается мой худший кошмар.
Андре берет слово:
– Можно было бы подумать, что мать громче всех будет поддерживать свою дочь. – Моя мама смотрит на него в замешательстве, будто забыла о том, что он здесь, и не понимает, по какому праву он сейчас заговорил.
– Что-о‑о?
– Вы – ее мать. Кому, как не вам, стоило бы увидеть, какую потрясающую работу ваша дочь проделала в своем бизнесе – как в плане доходов, так и в плане благотворного влияния на общество, – и гордиться ею до безумия. Черт, я горжусь ею. Странно, что вы – нет.
Ее лицо, когда она услышала ругательство, вырвавшееся у Андре, выглядит даже забавно. Но ее последовавшая реакция на его слова… уже не такая веселая.
– Как ее мать, я знаю, что для нее лучше. Ты… Ну, я сомневаюсь, что ты долго тут продержишься.
Тошнота нарастает. Злость в ее глазах говорит мне о многом, даже без единого слова, и все это ужасно. Классическая Мелани, вот только когда это направлено на человека, который мне искренне дорог… Черт.
Я открываю рот, чтобы возразить, но Андре опережает меня.
– Будь она моей дочерью, я бы залез на самые высокие горы и прокричал бы на весь мир о том, какая она замечательная. Если мне когда-нибудь посчастливится иметь дочь, я позабочусь о том, чтобы она каждую минуту своей жизни знала, что ее любят и ценят и что она успешна, независимо от того, что она делает. Она будет знать, что делает удивительные вещи, даже если они не совсем соответствуют тому, что я бы сам выбрал для нее.
– Ты знаешь Оливию всего несколько месяцев. Я знаю ее всю жизнь. У нее длинная история неудачных решений по жизни. Я просто пытаюсь помочь ей, пока она не растеряла все на свете.
Проходит несколько секунд, и я снова пытаюсь вставить слово, сказать маме, что она перешла черту, дать Андре понять, что я в порядке, что ему не нужно за меня сражаться, но у меня нет возможности.
– Я не понимаю, – тихо говорит он. Мама закатывает глаза, как будто он идиот.
– Ты и не поймешь, так что просто поверь мне.
– И не собирался. – Ее раздражение сменяется недоумением.
– Андре… – шепчу я.
Я хочу, чтобы это закончилось.
Я хочу уйти, и мне нужно, чтобы он перестал говорить, чтобы мы наконец могли сменить тему.
Но я знаю, что у меня нет выбора. Андре останется верным и преданным до последнего, и если кто-то, даже если это моя мать, говорит обо мне так, как ему не нравится, он никогда не простит этого.
– Нет. Я устал от того, что ты унижаешься перед всеми.
Он этого не говорит, но я отчетливо читаю между строк: «Особенно перед ней». Он признался, что в течение года подслушивал наши разговоры с мамой, наши еженедельные звонки, и ему никогда не нравилось, как она разговаривает со мной и как отзывается обо мне.
Очевидно, этот диалог стал последней каплей для него.
– Я не могу понять, как мать может всем сердцем не поддерживать свою дочь в ее мечтаниях. Как мать может смотреть на свою успешную дочь, которая всю жизнь только и делала, что потакала ей, и думать, что та недостаточно хороша. Что она не оправдывает каких-то ее ожиданий.
Мама пытается вмешаться, в ее глазах горит гнев, но он не оставляет ей шанса.
– Я слышал, как вы с ней разговариваете, как вы постоянно придираетесь к ней, пытаетесь унизить ее, и я этого не понимаю, – он официально вышел из себя, и моя мама стала очевидной мишенью его ярости. – Как вы можете смотреть на нее, такую красивую, добрую, успешную и трудолюбивую – и стоит добавить, она обладает всеми этими качествами вопреки тому, что ее воспитали вы, – и не думать, что она самое удивительное существо на земле? Как вы можете смотреть на эту девушку, смотреть на свою дочь и не думать, насколько Бог был благосклонен к вам в тот день, когда выбрал вас стать ее матерью? Потому что я говорю вам здесь и сейчас, Оливия Андерсон – самое лучшее, что когда-либо было в моей жизни, и я бесконечно счастлив, что могу называть ее своей. Единственное, о чем я жалею, – это о том, что мне потребовалось так много времени, дабы оказаться в этой точке.
Моя мама фыркает и закатывает глаза, как будто Андре для нее – всего лишь очередное неудобство.
– Ты явно не…
– Нет. Вы явно не понимаете. Когда я встретил ее, каждый момент ее жизни, ее личности были сосредоточены на том, чтобы окружающие чувствовали себя хорошо. Чтобы они все были счастливы, даже если это противоречило тому, что было предначертано для нее самой, или тому, чего она хотела, в чем нуждалась.
– Ну… – пытается вставить свои пять копеек моя мать, но Андре продолжает. А мой дедушка тем временем внимательно его изучает с совершенно невозмутимым лицом.
– Я наблюдал, как она постепенно нашла себя, перестала жить лишь ради других, выбралась из-под груза вины за то, что не оправдала ваших ожиданий, и за то, что ее собственные желания в жизни противоречили вашим. Я видел, как она противостояла человеку, который годами использовал ее, а сегодня я стал свидетелем того, как вы пытались убедить ее, что она должна была остаться с ним. С человеком, который является преступником. – Андре с отвращением качает головой. – Может, раньше она терпела все это в вашем присутствии, но я терпеть не собираюсь. Когда я рядом с Оливией, больше не будет ничего из этой токсичной хрени: ни того, как вы навязываете ей свои ожидания, ни как настаиваете, чтобы она шла по пути, который избрали для нее вы. Больше никаких оскорблений и критики в ее сторону – по поводу ее самой, ее выбора, ее внешности, ее отношений. В моем присутствии вы будете отзываться о ней с любовью и добротой или вообще не будете говорить ни слова.
– Это смешно…
– А я вам скажу, я буду рядом с ней всегда. Если вы приблизитесь к ней больше чем на три метра – я буду там, буду ее гребаным щитом. Так что я предлагаю вам сделать свой выбор прямо сейчас. Либо вы ведете себя нормально, меняете тему и никогда больше так с ней не разговариваете, либо мы встаем и уходим.
Она долго смотрит на него, и на мгновение я думаю, что все образумится. На долю секунды я верю, что есть надежда, что все может измениться, что этот прямой вызов в лицо – именно то, что ей было нужно, чтобы осознать свою неправоту.
А потом ее взгляд, холодный как лед, обращается ко мне.
– И ты позволишь ему так со мной разговаривать, Оливия? – спрашивает она.
И я вспоминаю все те моменты, как она говорила со мной со злобой.
Как она позволяла своим друзьям подкалывать меня в ее присутствии и ни разу не защитила меня.
Все те моменты, когда она была свидетельницей того, как близнецы разговаривали со мной, были гораздо хуже, чем то, что она услышала сейчас в свой адрес.
И повязка спадает.
Повязка, которой я закрывала кровоточащую, поврежденную часть своего сердца, притворяясь, что никакой раны нет или что она заживает, спадает, обнажая глубокий, уродливый синяк, который она оставила после многих лет уколов. Неизгладимое увечье, которое, даже если когда-нибудь заживет, с течением времени и взрослением, всегда будет болезненным напоминанием о том, какой никогда не будет моя мать.
Мои розовые очки наконец упали на землю, разбившись о ее блестящую красную подошву, и я вижу все вещи в их истинном свете: эти отношения никогда не будут такими, какими я бы хотела, чтобы они были.
И я встаю.
Я беру Андре за руку.
Он сжимает ее так крепко, что я бы, наверное, ощутила боль, если бы сейчас не болело все мое тело и душа.
И я киваю.
– Да. Думаю, позволю, – говорю я.
И мы направляемся к выходу.