Что-то не так.
Не знаю, она нервничает потому, что я собираюсь познакомиться с ее друзьями, или потому, что это наше первое официальное свидание без прикрытия, что я ее телохранитель, – но в любом случае ее что-то беспокоит.
Прошло две недели с тех пор, как я поддался влекущей меня силе под названием Оливия, поддался этой на первый взгляд ненадежной связи. Две недели с тех пор, как я послал все свои моральные установки к черту. И не жалею об этом ни секунды.
Наоборот, я даже удивлен, что продержался так долго, удивлен, что нашел в себе достаточно сил, чтобы сопротивляться этому влечению столько времени.
К несчастью, единственный прогресс по делу Лив, которого мы добились за эти две недели, – это то, что мы установили все потенциальные страны и названия банков, в которых Рид мог открыть зарубежные денежные аккаунты на имя Лив. К сожалению, без номера счета или железного ордера у нас нет никаких шансов получить доступ к этим средствам и вернуть их.
– Из тебя вышла отличная Розовая Леди[13], – говорю я, подходя к ней сзади, пока она красится в ванной, наклонившись к зеркалу, чтобы аккуратно нанести ярко-красную помаду. Я прекрасно знаю, что к концу вечера эта помада окажется уже на мне, но этот факт меня совершенно не смущает.
На прошлой неделе она провела целый час, сидя со мной на диване и перекинув через меня ноги, в то время как я смотрел футбол, а она листала интернет в поисках идеального парного костюма, который бы подошел парню, ни за что на свете не согласившемуся бы на парный костюм.
Справедливая оценка моего отношения ко всему этому маскараду.
Вот только я не стал говорить ей, что без вопросов надел бы все, что бы она ни попросила, если бы это осчастливило ее.
В любом случае мы пришли к компромиссу, отбросив вариант одеться как пожилая парочка из диснеевского фильма, как полицейский и заключенный (это было слишком близко к реальности) или как кошка с собакой, остановившись на Розовой Леди и T‑Bird[14].
И вот она стоит в блестящих черных брюках («Это искусственная кожа, Андре», – заявила она таким тоном, словно я неотесанный болван), облегающих каждую складочку ее попы, в черном топе, оголяющем ее плечи, и с шарфом на шее. Заключительная часть образа – маленькая розовая курточка – валяется на диване. Мне для моего образа пришлось надеть всего лишь черную футболку, джинсы и зачесать волосы гелем, так что я не жалуюсь.
– Спасибо, – говорит она тихим, спокойным голосом, все еще не похожая на саму себя, закрывая футляр помады и выпрямляясь. – Ты готов?
Мы едем на хеллоуинскую вечеринку, она же благотворительный сбор средств, организованную Шмидтом и Мартинесом. Еще неделю назад Оливия визжала от предвкушения, а сейчас в лучшем случае выглядит равнодушной.
– Что случилось? – наконец спрашиваю я.
Она даже не выглядит удивленной этим вопросом.
– Что? Ничего.
– Оливия, что не так? – Она качает головой и обходит меня.
– Все в порядке, Андре, но нам нужно выходить, иначе мы опоздаем. А я ненавижу опаздывать, – говорит она, и это, по крайней мере, правда. Боже упаси Оливию когда-нибудь почувствовать, что она доставляет кому-то неудобства, что она кого-то подводит.
Я хватаю ее за запястье, прежде чем она успевает отойти, и притягиваю ее к себе, моя рука обхватывает ее талию.
– Не целуй меня, ты размажешь мне всю помаду, – шепчет она.
– Как будто мне не все равно.
– Мне не все равно.
– А мне не все равно, что ты сегодня такая странная, притихшая, избегаешь моего взгляда. – Она закатывает свои большие карие глаза, от которых я не могу оторвать взгляд, пытаясь оттолкнуть меня. – Оливия, что не так?
– Андре…
– Что-то не так. Ты можешь сколько угодно обманывать своих друзей и родителей, убеждать их с пеной у рта, что все в порядке, когда явно что-то не так, но со мной этот трюк не прокатит. Я вижу твою ложь насквозь, Лив. А теперь скажи мне, что у тебя на уме?
Я уверен, что она просто пропустит это мимо ушей, снова соврет и ничего не расскажет, поэтому я так удивлен, когда спустя пару мгновений она говорит:
– Сегодня Хеллоуин. – Эти слова не имеют для меня никакого смысла. Ну то есть, да, сегодня Хеллоуин, но это не…
И тут я вспоминаю.
Мы можем расстаться на вечеринке в честь Хеллоуина.
Когда это еще не было по-настоящему, когда я играл роль ее телохранителя и фальшивого парня, чтобы помочь ей с проблемой папарацци, ею самой же созданной, мы договорились расстаться сегодня вечером. Изначально это все должно было остаться лишь притворством, но теперь…
– Сегодня бы был наш обговоренный последний день отношений.
Она прикусывает свои красные губы, которые так боялась смазать, оставляя на помаде следы от ее маленьких белых зубов. Она ничего не говорит, но ей и не нужно.
Моя девочка.
Моя сладкая, милая девочка, наверное, всю неделю волновалась из-за этого дня. Даже больше, если знать ее характер, но она не хотела допытываться, боясь показаться надоедливой. Боясь быть мне обузой или помехой.
Боже, нам еще предстоит проделать огромную работу, чтобы поставить ей мозги на место.
Я вздыхаю, а потом беру ее за талию, поднимаю и сажаю на раковину в ванной. Ее кожаные брюки скрипят по кварцу, но я не обращаю на это внимания, поднимаю ее подбородок и заставляю посмотреть на меня.
– Как долго?
– Что? – спрашивает она, теперь уже сбитая с толку.
– Как долго ты переживала из-за этого?
Она не отвечает, пытаясь отвести взгляд, и я слегка качаю головой.
– Ты должна научиться разговаривать со мной, Оливия. Мы будем над этим работать, но в первую очередь ты сама должна научиться разговаривать со мной. Если тебя что-то беспокоит, говори мне. Если ты переживаешь из-за наших отношений, говори мне.
– Я не хотела показаться сумасшедшей, потому что он… – Ее глаза наполняются слезами, и это ранит меня там, где, кажется, оно никогда не заживет, – как маленькие порезы, напоминающие мне о тех, кто причинил боль моей девушке.
– Он? – говорю я, и она знает, кого я имею в виду. Рид. – Он был уродом. Если он ругал тебя за то, что ты делилась с ним своими переживаниями, тревогами, стрессом, то пусть он сгниет в могиле. Я думал, что уже достаточно сильно ненавижу его, но с каждым днем эта ненависть растет все больше, Оливия. Но когда речь о нас с тобой? Наш способ взаимодействия – ты говоришь со мной. Способ к твоему исцелению – это позволить людям, которые заботятся о тебе, помочь тебе справиться с проблемами.
– Ты…
– Не прикидывайся дурочкой, – говорю я, зная, о чем она спросит, еще до того, как она это делает. – Ты знаешь, что я забочусь о тебе. Тебе это известно. Но то, что между нами? Это не закончится сегодня. Завтра я проснусь с тобой в своей постели, наслажусь твоей сладкой киской и трахну тебя до потери сознания, а после буду смотреть, как ты покачиваешь своей попкой на кухне, пока готовишь свой дико замысловатый кофейный напиток…
– Он не…
– Он именно такой, но мне это нравится. Ты мне нравишься, Лив. Вот и все. Я был бы сумасшедшим, если бы закончил все сейчас. Мы перестали играть фейковые роли уже давно.
– Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Чтобы чувствовал себя запертым в чем-то, чего ты не…
– Я бы не стал спать с тобой, если бы хотел чего-то другого. Я бы никогда не прикоснулся к тебе, Оливия. Ты бы не просыпалась в моей постели почти каждое утро. Я бы не хранил эту дурацкую овсяную молочную дрянь, которую ты так любишь, если бы просто ждал Хеллоуина, чтобы устроить сцену и порвать с тобой. Ни за что.
И вот тогда это происходит.
Ее тело расслабляется.
Ее ум успокаивается.
Как будто мои слова наконец доходят до нее, и она все видит, все понимает.
Слава богу.
– Так ты меня услышала? – спрашиваю я, откидывая ее волосы с обнаженных плеч, скользя ладонями по ее рукам, пока не переплетаю наши пальцы.
– Ты… Ты хочешь быть моим бойфрендом по-настоящему?
– Я терпеть не могу слово «бойфренд», но для тебя? Да. Я буду всем, чем ты захочешь.
Она улыбается, и это одна из ее редких улыбок, тех, что загораются на ее лице, когда она абсолютно свободна, когда она ни о чем и ни о ком не беспокоится – ни о чувствах других людей, ни об их суждениях, ни о чем-либо еще; когда она абсолютно полностью принадлежит самой себе, является истиной и полноценной Оливией.
Эти улыбки в последнее время начинают появляться все чаще и чаще, но я каждый раз забываю как дышать при их виде.
– Что ж, ладно, – говорит она, и я качаю головой.
– Ты – заноза в моей заднице.
Это заставляет ее улыбку расшириться.
– Что скажешь, чувак, – говорит она на выдохе, и я смотрю на нее целую минуту, пытаясь понять, что за сбой системы сейчас с ней случился. Замешательство медленно завладевает ее лицом, наблюдая за моим непонимающим взглядом.
– Ну, «Бриолин»? Слова Сэнди в конце фильма, когда… О боже, ты что, никогда не смотрел «Бриолин»?
– Я что, похож на человека, который смотрит мюзиклы семидесятых годов?
– Мы обязательно посмотрим его завтра.
– Ни за что.
– Еще как, это решено, – говорит она с улыбкой.
И мы оба знаем правду.
Завтра мы будем смотреть «Бриолин», даже если у меня вытекут глаза во время киносеанса.
Потому что я дам Оливии Андерсон все, чего она пожелает.
Так что, если Оливия хочет посмотреть «Бриолин» вместе, это именно то, что мы будем делать.