– Ты собираешься объяснить мне, зачем позвонила, или так и будешь продолжать оттягивать этот разговор, занимаясь самым долгим процессом приготовления кофе, что я видел в своей жизни? – спрашиваю я час спустя.
Я убедил себя, что пришел сюда ради дела.
Что это еще один шанс задать ей вопросы, отвлечь ее от дурацких планов мести.
Я ответил на звонок и приехал к ней, потому что это часть моей работы.
Ради повышения.
И уж точно не потому, что страх в ее голосе вызывал у меня приступ тошноты. Не потому, что я почувствовал непреодолимую потребность проверить, как она, убедиться, что с ней все в порядке, что она цела и невредима.
Все это ради работы.
Именно поэтому я подъехал к ее дому даже раньше нее самой, поэтому десять минут кружил вокруг, чтобы удостовериться, что ее дом в безопасности от папарацци, которые могли бы за это время попытаться устроить ей засаду, а потом еще десять минут после ее приезда, чтобы убедиться, что все по-прежнему чисто.
Из-за работы.
Я чувствую укол вины, ведь это я подверг ее этому стрессу – в конце концов, это я сообщил о ее местонахождении прессе.
Более того, если уж говорить начистоту, я также не помешал ей отправить тот имейл таблоидам, который подогрел их интерес к ее личности и отношениям.
– Я не откладываю разговор. Я просто готовлю кофе, – протестует она.
– Ты уже сделала шесть действий, а чашки еще даже в помине нет.
– Приготовление кофе – это искусство.
– Кофе – это то, что ты быстро выпиваешь на ходу, чтобы кофеин поскорее попал в твою кровь.
Она останавливается на седьмом шаге в своем рецепте напитка и смотрит на меня.
– Почему мне кажется, что ты пьешь растворимый кофе?
Я не могу удержаться от улыбки.
– О! Он умеет улыбаться! – восклицает она, и я не могу не почувствовать, как моя улыбка становится шире.
Ее взгляд теплеет, и, хотя я не должен обращать на это внимания, кажется, словно это доставляет ей какое-то удовольствие.
– Я пью растворимый кофе, если под рукой нет ничего другого, – признаюсь я, и она хмурится.
– Это должно быть запрещено законом.
– Знаешь, что должно быть запрещено? Звонить в воскресенье и звать к себе домой едва знакомого человека, и не говорить причины.
– Ты не едва знакомый человек.
Я поднимаю бровь.
– Мы один раз вместе перекусили дома у Эдны, потом выпили кофе в кофейне и немного попереписывались.
Ее щеки приобретают очаровательный розовый оттенок, и у меня в животе что-то щелкает.
Нет.
Ни за что.
Должно быть, это просто язва желудка, которая росла на фоне стресса на работе и общения с Питерсоном, а теперь еще и со всем этим хаосом с Оливией.
– Да, ты права, мы и впрямь хорошо знакомы, не так ли? – Она прикусывает губу, и я заставляю себя не фокусироваться на этом ее жесте. – Так в чем дело, Оливия?
– Можешь звать меня Лив. Или Ливи.
Я моргаю, глядя на нее.
Я не стану говорить ей, что подобное сокращение ее имени звучит слишком интимно, а быть с ней интимным – последнее, что мне стоит делать, даже если я знаю о ней больше, чем ее ближайшие друзья.
– Я предпочитаю «Оливия», – говорю я. – Ведь это твое имя. И знак уважения к твоим родителям.
Она насмешливо фыркает, не успев сдержаться, а затем быстро качает головой и закатывает глаза.
– Тебе когда-нибудь говорили, что ты зануда? – Я не отвечаю, потому что это явно риторический вопрос и потому что я все еще зациклен на ее насмешке, на мысли, что она не считает своих родителей достойными уважения.
Или, может, не считает таковой конкретно свою мать.
Это заставляет меня еще раз вспомнить все разговоры с Мелани Сент-Джордж, которые я подслушал за последний год, то, как ее дочь потакает всем ее капризам, хотя Мелани этого не заслуживает. Похоже, Оливия Андерсон наконец-то начала приходить в себя и увидела мать такой, какая она есть на самом деле.
– Мне нужна помощь, – говорит она, прерывая ход моих мыслей.
– Я так и понял. По какой бы еще причине ты попросила меня приехать, – отвечаю я, скрестив руки на груди.
– А, ну да. – Она запинается и долго смотрит на меня, погруженная в свои мысли.
Я не уверен, пытается ли она придумать, что сказать, или нервничает, но в любом случае решаю подтолкнуть ее.
– Так тебе нужна помощь…
– А, ну да, – повторяет она, и это так мило.
«Нет, – одергиваю я самого себя. – Не мило».
Оливия Андерсон не может быть милой.
Не для меня.
Для какого-нибудь обычного, скучного парня, который приходит домой после восьмичасового рабочего дня и ожидает готовый ужин на столе ровно в шесть вечера, который пойдет укладывать детей спать, прежде чем трахнуть ее в миссионерской позе и заснуть с ней обнимку, прижав к себе, – она может быть милой.
Но для мужчины, который притворяется, что не расследует криминальное дело с ее участием, и не может перестать останавливать ее от самосаботажа?
Нет.
Для меня она не может быть милой.
– Так вот, как ты уже мог догадаться, у меня небольшая… проблема с прессой.
«Проблема, созданная твоими же руками», – чуть не говорю я, ведь даже если бы она не проболталась таблоидам, что ее бывший был ужасен в постели и что на самом деле это она бросила его ради своего давнего любовника, пресса все равно бы на нее набросилась.
– Ясно.
– И как бы мне ни нравилось сидеть в своей квартире днями напролет, потенциально до конца своих дней, мне все-таки иногда приходится выходить на улицу. Вот только… Боже, это так стыдно. – Она проводит рукой по темным волосам и впервые с тех пор, как я пришел, выглядит серьезной.
– Когда они так на меня набрасываются, я не чувствую себя… комфортно. Мне не нравится, что они так вторгаются в мою жизнь, следуют за мной по пятам, разговаривают со мной, строят догадки. Такая жизнь не для меня.
– Почему это стыдно? – Мне кажется, это вполне нормальная реакция. Может, немного удивительная, учитывая мое первое впечатление об Оливии, но теперь, когда я начинаю ее лучше понимать, это вполне объяснимо.
– Потому что я сама напросилась на это. Это моя жизнь. Я должна к этому привыкнуть.
– Разве?
– Разве что? – Она, кажется, не поняла моего вопроса.
– Разве ты напросилась на это?
– Я встречалась с Брэдли публично и не скрывая нашего романа. Я не живу в уединении. Я… несколько раз была на шоу моей мамы.
Это могло бы быть весомым аргументом, вот только я знаю, что те несколько раз, когда Оливия появлялась в шоу, были результатом недель манипуляций и приставаний со стороны ее матери, пока сама Оливия утверждала, как сильно она не хочет выносить свою жизнь на публику.
– Но это не означает, что ты напрашивалась на то, чтобы твою жизнь рассматривали под микроскопом, чтобы люди фотографировали тебя, когда ты пытаешься поработать в кофейне или просто выходишь из своего дома. Это не значит, что ты дала им на это добро.
Вина отражается на ее лице.
– Я сделала нечто действительно глупое, и теперь мне нужна твоя помощь, – говорит она.
У меня сжимаются внутренности. Я знаю, что именно она наделала, и ни за что на свете я не могу быть причастным к разруливанию этой проблемы. Это было бы самой ужасной идеей в моей жизни.
Не только потому, что, несмотря на то что она доставляет мне одни неприятности и является объектом моего расследования, часть меня, которую я отказываюсь воспринимать всерьез, не может перестать думать о ней, не может перестать проверять записи ее разговоров, чтобы узнать, чем она занимается, не влипла ли она в неприятности. Не беспокоит ли ее мать.
Если я в это ввяжусь, эффект будет разрушительным.
– Это имеет отношение к нашей недавней переписке? – Наш обмен сообщениями был одновременно уморительным и тревожным, особенно когда я увидел, как она сочинила сплетню для таблоида и нажала «отправить».
А на следующее утро она еще и все подтвердила, будучи на этот раз совершенно трезвой и вменяемой.
– Возможно…
– Это связано с тем, что в таблоидах пишут, будто твой бывший не мог, э‑э‑э, удовлетворить тебя? – После этих слов на ее лице загорается хитрая кошачья ухмылка, отчего мне самому приходится приложить все силы, чтобы сдержать гордую улыбку, ведь мне, скорее, полагается быть раздраженным или, по крайней мере, разочарованным.
– Понятия не имею, о чем ты. – Я изгибаю бровь, и она закатывает глаза. – Ладно, да. Да! Это я отправила в прессу информацию, что у меня все это время был тайный парень и что я бросила Брэдли, потому что у того были проблемы с потенцией. Ок? Хочешь, можешь подать на меня в суд.
– Ну, я‑то не стану, но вот он может. За клевету и все такое.
– Я замела все возможные следы. Наводка была анонимной. – Она машет рукой, как будто это не имеет значения, как будто я досаждаю ей, приводя логические доводы. – К тому же он никогда не доводил меня до оргазма. Я каждый раз имитировала. Так что это, можно сказать, правда.
Я заставляю свой мозг пропустить это мимо ушей.
– Да, но это не совсем так работает, Оливия.
– Боже, мне не нужны нотации! – фыркает она.
«Она невыносима, – напоминаю я себе. – Невыносима и капризна».
– Тогда что тебе нужно, Оливия? – Лучше перейти к делу, пока я не воспользовался возможностью, чтобы осмотреть ее дом и узнать о ней побольше.
И не для дела, а из чисто эгоистических побуждений.
Черт, я абсолютно точно попаду в ад.
– Мне нужна твоя помощь.
– Да, я понял. Но какая?
– Мне нужны… твои услуги.
Я широко раскрываю глаза от удивления. Я не хочу показывать, что мои мысли уносятся туда, куда им абсолютно не следует, но она качает головой и закатывает глаза.
– Нет, извращенец, не в этом смысле. – Наступает пауза, затем она наклоняет голову влево, потом вправо, как будто обдумывает что-то. – Ну, я имею в виду, не совсем.
– Оливия…
– Мне нужен телохранитель. Но я не хочу, чтобы ты был телохранителем. – У меня сжимается желудок.
– Я не понимаю. Я – телохранитель.
О, я совершенно точно понимаю, и мне не нравится, к чему она клонит.
«Разве тебе не нравится? – спрашивает все тот же маленький ублюдок на моем плече. – Не нравится даже на толику?»
Я стряхиваю его с плеча.
– Мне нужен телохранитель, потому что, кажется, каждый раз, когда я выхожу на улицу, они за мной следят. Но мне также… Мне также нужен любовник.
Я игнорирую реакцию своего члена на эти слова и выпаливаю весьма логичный ответ:
– Эм‑м‑м, это не моя область деяте… – Она закатывает глаза.
– Успокойся, приятель. Фальшивый любовник.
– Слушай, я не думаю, что…
– Какой бы ни была твоя ставка, я ее удвою. – Я делаю паузу, как любой нормальный человек, хотя у меня нет никакой ставки. – Я удвою твою плату, и нам даже не придется сильно напрягаться. Просто несколько… выходов в свет. Я постараюсь работать из дома и не привлекать к себе внимания, а ты можешь сопровождать меня в продуктовый магазин, в кофейню. Может, устроим пару свиданий…
Я молчу.
Она полагает, что я обдумываю ее предложение, но я молчу, потому что Питерсон поставил четкий срок для дела, срок ее невиновности, и это время подходит к концу.
Стремительно.
Такая возможность – шанс побыть с ней рядом, показаться с ней на публике, поговорить с ней – может помочь делу.
Я мог бы получить повышение.
Мы могли бы раз и навсегда повесить все на Рида.
И ты смог бы провести время с Оливией.
Маленький дьявол каким-то образом снова забрался мне на плечо, и я задаюсь вопросом, не опасно ли для моего психического здоровья общаться с этой сумасшедшей женщиной.
Вероятно.
Но вот для моей карьеры…
– Нам не придется делать ничего особенного, просто пару раз куда-нибудь сходить, – говорит она, пытаясь убедить меня.
– Ничего особенного?
– Ну…
– Ну? – Мне не нравится, как звучит это «ну». – Оливия?
– Поцелуй для камер будет не самой плохой идеей.
Будет. Еще какой. Это будет катастрофой.
– Еще как будет. Я в подобном не участвую.
– Может, только один! Легкий поцелуй. Ну или без него. Посмотрим, как пойдут дела, представится ли возможность… А потом мы… удачно расстанемся на Хеллоуин. – У нее явно было время все это продумать, все идеи и решения.
– На Хеллоуин?
– На Хеллоуин будет вечеринка. Благотворительный прием. Мы могли бы пойти вместе, посветить лицами, публично поссориться… и тогда расстаться.
Фирма Дэмиена Мартинеса устраивает большую вечеринку на Хеллоуин, он несколько лет назад превратил ее в благотворительный вечер для своего фонда, который предоставляет юридическую помощь женщинам, находящимся в абьюзивных отношениях, и помогает им встать на ноги.
Она, без сомнений, ссылается именно на это мероприятие.
И она права.
Хотя на вечеринке не будет прессы, мероприятие широко освещается в СМИ, и там даже будет своего рода красная ковровая дорожка. Теоретически мы могли бы публично расстаться – самый подходящий для этого момент.
И, что еще более важно, у меня будет повод побыть с Оливией.
Я отгоняю от себя мысль, что это будет «для моей собственной услады», и добавляю, что «таким образом, когда мне нужно будет остановить ее хаотичные планы, мне не придется устраивать сцену». Это было бы идеальным оправданием – шансом поговорить с ней побольше, попытаться понять ее и, может быть, раскрыть, наконец, это чертово дело до Дня благодарения.
– Да ладно, Андре. Неужели так ужасно пойти со мной на свидание? – Ее глаза, сверкающие одновременно от озорства и нервозности, заставляют мои органы сжаться внутри.
Как будто в ней живут и борются за победу две личности: старая версия Оливии, которая никогда бы не попросила никого ни о чем, что могло бы доставить им неудобства, и новая, которую она только пытается создать.
Одна из них – маленькая угроза, создающая проблемы, которая, я уверен, намерена сломить меня.
Другая – стеснительная, считающая себя обузой, стремящаяся всем угодить.
Даже если я хочу сохранить профессиональные отношения, даже если ни единая часть меня не говорит, что изучать Оливию Андерсон так пристально – хорошая идея, я знаю, какая сторона должна победить.
Маленькая угроза.
Именно она нужна этому миру.
– Ладно. Я согласен.