Порча пришла двадцать восьмого октября на святого Симона, в ночь ведьм и колдунов. Днем мы все поехали в гости к моей сестре Марианне, которая жила в красивом доме семьи Верита́, в Терра-дель-Соле, вверх по виа Рио-дель-Пьяно, дороге, ведущей в Болга. У них было все: и пшеничные поля, и скот, и сын в добром здравии, работающий на ферме. Марианне уже исполнилось пять лет, и, увидев ее, мы были поражены – она стала настоящей красавицей. Синьора Верита́ заплетала ей волосы в две тугих косы и укладывала их на голове, как корону. И надевала на нее белые, пахнущие лавандой переднички с вышивкой «сангалло». Марианна походила на куклу или маленькую госпожу и чувствовала себя как никогда счастливой.

При виде нас она выскочила во двор, даже не поздоровавшись. Мы молча пошли за ней, очарованные ее видом, ее розовыми полными ногами, и легли на жесткую вонючую траву, пахнущую навозом.

– У вас здесь хорошо кормят, да? – спросил Бруно.

– Да, – ответила она, – но тут уже живу я, для других сирот места больше нет.

– Ты не сирота, – вмешалась я, – ты мамина дочка, и как только она вернется, вернешься и ты.

Она не удивилась, что я разговариваю. Даже не заметила этого.

– А когда она вернется? – спросила она с тревогой в голосе.

– Не знаю.

– Может, она умерла в тюрьме. В тюрьме много людей умирает, так сказал Аурелио.

Бруно сделал рогатку из шины и стрелял камешками по кроликам в загоне. Марианна попыталась натянуть рогатку, стараясь не испачкать платье, но у нее не получилось: видно было, что дома она играла только с настоящими игрушками – куклами и волчками.

– Знаешь, я хожу в школу, – сказала я.

– Ну и что?

– Я учусь читать.

– Здесь никто не умеет читать, – заметила она. Она рассуждала как взрослая. – И зачем тебе это?

– Фафина говорит, что нужно уметь читать, потому что дьявол не говорит, дьявол все записывает черным по белому.

– А Верита́ не умеют читать и писать – и при этом очень богаты.

Я замолчала.

– Вы здесь едите и кур, и бульон? – спросил Бруно немного погодя.

– Конечно. Мясо, суп, хлеб. Сегодня вечером сами увидите.

Я посмотрела на ее пухлые щеки, полные руки. Мне захотелось взять Бруно за руку, не знаю почему. Он сжал ее в ответ и положил рогатку в карман.

– Здесь нечего делать, – заявил он, четко проговаривая каждое слово, – скучно. На Большом колоколе намного интересней.

Пока мы разговаривали, двое младших сирот подрались и, сцепившись, катались по земле. Бруно схватил их за волосы и разнял, раздавая подзатыльники и затрещины. Моя сестра наблюдала за происходящим округлившимися глазами, полными страха и любопытства. Внезапно отчаянный рев заглушил крик детей.

– Синьор Верита́ помогает отелиться корове, – пояснила Марианна.

Бруно направился к хлеву.

– Я хочу посмотреть.

Корова лежала на земле, глухо и обреченно мыча, а Верита́ показывал своему сыну Аурелио, что нужно делать. Вместе с сиротами, которые обычно не могли усидеть на месте, мы, как зачарованные, смотрели на корову. Из-под ее хвоста что-то показывалось, но мы не могли понять, что именно.

– Умница, – хвалил корову Верита́, – хорошо.

Мы увидели два копыта. Синьор Верита́ обвязал их веревкой и изо всех сил начал тянуть на себя.

– Давай, – подбадривал он ее, – давай.

Сын помогал ему, но это оказалось непросто. Казалось, корова упорно удерживала теленка внутри и вместе с тем не мешала ему, покоряясь. Чтобы вытянуть его, требовались колоссальные усилия, как в битве, схожей с дракой сирот, но куда более отчаянной. Постепенно показались две ноги – худые, кожа да кости.

– Хорошо, Аурелио. Продолжай.

На мгновение показалось, что теленок застрял на полпути, тогда они потянули снова, и, наконец, из коровы появился тощий, длинный, мокрый теленок, за которым хлынул поток крови.

– Все, – объявил Верита́, – умница. – Он погладил корову по морде. Она не двигалась. – Что-то с ней не так, – тут же добавил старик.

– Что?

Корове хотелось подойти к теленку, но она не могла встать.

Верита́ посмотрел на Аурелио.

– Помоги мне поднять ее.

Они попробовали, но при каждой попытке подняться у коровы подгибались ноги и она снова падала.

– Бедро, – сказал Верита́. – Она сломала бедро. – Он потрогал ее. – Да у нее жар, черт возьми!

У коровы текли слезы, как у ребенка. Они положили рядом с ней теленка, она вылизала его всего до чистоты, а потом откинула свою огромную голову назад, будто умерла.

– Аурелио, принеси ружье, – приказал Верита́.

Корова жалобно стонала, глядя на теленка, который, тряся головой, пытался устоять. Верита́ еще раз провел своей широкой рукой по ее морде, затем приставил ружье между глаз. Раздался сухой выстрел. Корова замолчала, мягко уронив голову на солому.

Прибежала хозяйка.

– Что случилось?

– У Бьянки сломалось бедро во время родов.

– Бедняжка.

– Позови рабочего, чтобы он помог мне ее разделать.

Я посмотрела на Бруно, окаменев от страха. Даже он, который обычно ничего не боялся, молчал.

– Ладно, – сказала Марианна, – пойдем играть.

Верита́ закончил свежевать корову, когда совсем стемнело, и тогда мы наконец сели за стол.

Подали макароны строццапрети, голубей и настоящий белый хлеб – с таким ароматом, что на глаза наворачивались слезы.

– Приятного аппетита, – сказала Марианна и, как ее учили, положила салфетку себе на колени.

Хозяйка разлила всем молодое вино:

– На святого Симона проверяют, хорошее ли вино.

– Еще какое хорошее! – воскликнула Фафина и тут же налила себе второй стакан.

Взрослые говорили о корове, урожае и курах-пулярках, которых нужно холостить. А мы с Бруно и сиротами ели, не поднимая головы: сначала от голода, потом – понимая, что так вкусно и так сытно мы, возможно, больше никогда не поедим.

– А теперь давайте немного посидим, – предложил синьор Верита́ после сливок, гранатов и ликера «алкермес».

Хозяйка поставила подогревать вино, и Фафина с довольным видом уселась у камина. Часы в гостиной пробили полночь.

– Вот, – сказала Фафина, становясь вдруг серьезной. – Сейчас они придут.

– Кто, бабушка? – спросил Бруно.

– Ведьмы, конечно, а кто еще. Сегодня же ночь святого Симона – ночь ведьм.

– И призраков, – добавила синьора Верита́. – Фафина, у вас ведь возле крепости слышно призрак Маргариты?

– Еще как, – подтвердила она. – На новую луну заснуть невозможно, так визжит и стонет.

Виктория, Марианна и сироты задремали, устроившись прямо на стульях, а мы с Бруно не спали и слушали. Бруно смотрел на взрослых, вытаращив свои большие оранжевые глаза.

– Бедняжка. Кто-нибудь знает, как именно это случилось?

Все знали, как это случилось, но нужно было притвориться, будто не знали, потому что за вечерними посиделками всегда обсуждали одно и то же. Суть историй была не в новизне, а в утешении, которое приносило знакомое, чтобы продолжать жить дальше.

– Я знаю, – сказал Аурелио. Ему было тринадцать, и он уже два года работал в поле. – Графы Форли и Кастрокаро приходились друг другу двоюродными братьями, но все равно враждовали. Это произошло в тринадцатом веке.

– А почему? – спросил Бруно.

– Кто знает? Давние распри. Но в конце концов папа римский приказал им заключить мир.

Аурелио прокашлялся. Я поняла, что призраки вот-вот появятся, и прижалась к Бруно.

– Тебе что, страшно? – прошептал он.

– Нет. Просто холодно.

– Поневоле замерзнешь. В ночь святого Симона и веер не нужен, – заметила Фафина.

– Подкиньте-ка еще дровишек в огонь, – попросила хозяйка.

– И что дальше? – спросил Бруно.

– Дальше они решили поженить двух родственников из двух семей: Гвидоне дей Калболи и Маргариту дей Конти, – продолжал Аурелио. – Маргарита – еще ребенок, а Гвидоне – без руки. К тому же болтают, что в штанах у него гигантское, как у осла, «хозяйство». Маргарита отказывается, и отец в отместку велит запереть ее в крепостной башне, пока не одумается.

Бруно, с раскрасневшимся от горячего вина лицом, слушал затаив дыхание.

– Но Маргарита в отчаянии дожидается новолуния и в первую же ночь бросается с башни вниз. С тех пор…

– С тех пор в глухие ночи ее призрак дрожит, плачет и кричит, – перебила его Фафина.

– Нарочно пугает, – добавила синьора Верита́. – Правда, что у нее лицо ребенка?

– Да кто ж знает?! Она невидима, – ответила бабушка. – Я видела только Мадзапегула. Этими самыми глазами.

Я положила голову ей на колени.

– Мадзапегул рано или поздно приходит ко всем, – сказал Аурелио.

– Неправда, – возразила синьора Верита́. – Он приходит только к женщинам.

– К красивым женщинам, – уточнил синьор Верита́.

– И ты в это веришь? Какая ему разница? С лица воду не пить.

– Вы дадите мне договорить? – продолжила Фафина. – Дело было ночью, и все спали. Лет семь-восемь назад, Бруно уже жил с нами.

Фафина понизила голос, оглядела всех, чтобы убедиться, что ее слушают.

– Я не могла заснуть от жары. Сняла ночную рубаху и осталась… ну вы поняли.

Синьора Верита́ кивнула с пониманием, а мужчины молчали, проявляя уважение.

– Я услышала шум ветра за окном, хотя вечер был безветренный. И поняла, что это Мадзапегул и он пришел на меня посмотреть. Я застыла, как статуя. А он одним прыжком оказался у меня на животе, вот тут, – она показала себе на грудь, – и при этом смеялся, как ребенок. Мне казалось, что я вот-вот лопну, я хотела закричать или позвать кого-нибудь, но у меня сперло дыхание, как будто косточка от персика застряла в горле. А он продолжал топтаться на мне. И когда я уже думала, что умираю, он снова рассмеялся, прыгнул в окно и исчез.

Фафина велела мужчинам отвернуться, расстегнула верхние пуговицы рубашки и показала синьоре Верита́ синяки под ее огромными грудями, что-то вроде следов детских ножек.

– Его отпечатки остались на мне навсегда.

– Как он выглядел? – спросила синьора Верита́.

– На голове у него была красная шапочка. Рот без зубов, как у новорожденного или старика.

– А он не опасен?

– Да нет. Он любит играть.

– Бояться надо не привидений, а людей, – сказал Верита́-старший. – Да хоть бы этого преступника из Предаппио…

– А вы слышали историю о призраке Кузерколи? – перебила его жена.

В Кастрокаро говорили, что Верита́ был коммунистом, но она не хотела верить этим слухам.

Мы возвращались домой в полной темноте. Фафина шла впереди с керосиновой лампой, а мы, дети, следовали за ней гуськом. Призраки не выходили у меня из головы. Я схватила Бруно за руку.

– Слышал этот звук? – прошептала я.

– Нет.

– Это ночь ведьм и колдунов, они встречаются на перекрестках трех дорог.

– А где ты тут видишь перекресток трех дорог?

Мы прошли еще несколько шагов.

– А теперь слышал?

– Это гром. Скоро пойдет дождь.

И правда, когда до дома оставалось совсем немного, хлынул ливень, будто небеса разверзлись.

– Буря святого Симона, – сказала бабушка, – разрывает паруса и ломает штурвал.

– Что это значит, бабушка?

– Что она не жалеет ни живых, ни мертвых.

У Фафины мы забрались под одеяло с полными животами – новое для нас ощущение – и лежали, прижавшись друг к другу, внезапно разгоряченные и мокрые от пота.

Мне приснился сон. Мешанина смутных, неясных звуков и цветов: Маргарита кричала, нашу мать будто бы выпустили из тюрьмы, Бруно стоял на вершине Большого колокола. Потом раздался чистый детский голос, становившийся все отчетливее. Появился ребенок: то ли младенец, то ли эльф в красной шапочке.

– Мадзапегул! – закричала я.

Ребенок засмеялся, обнажив беззубые десны.

– Мадзапегула не существует.

– Еще как существует. Даже бабушка его видела.

– Это был не Мадзапегул, – заметил эльф. – Это был я.

– А может, и я! – выкрикнул другой голос, и появился второй младенец, очень похожий на первого.

– Или я! – и я увидела крошечную девочку в голубом платьице.

– Кто вы? – спросила я в ужасе, но они уже исчезли.

Мне хотелось проснуться, как бывает во время кошмарных снов, когда понимаешь, что это не по-настоящему, и надеешься, что стоит только открыть глаза – кошмар закончится. Но внезапно меня пронзила такая страшная боль в висках, словно кто-то сдавливал мне голову тисками, чтобы продырявить. Тогда я решила не открывать глаза.

– Не бойся, – сказал первый ребенок.

Три эльфа появились снова. Они сидели на мраморной плите, скрестив ножки. Я попыталась вздохнуть, но горло пересохло, и меня охватила дрожь. Я поняла, что с каждым мгновением теряю силы и разум.

– Расслабься: это не так уж и сложно.

– Что именно?

– Умереть.

– И не сложно, и не больно.

– А ты что знаешь о боли, если никогда не жила?

– А вот и жила.

– Но совсем недолгое время.

– А что такое время?

– Помогите мне, – прошептала я, чувствуя, как боль забирает у меня все силы.

– Мы здесь именно для этого.

Я посмотрела на них. Плита, на которой они сидели, была надгробием, таким же, как на кладбище.

– Мы здесь, чтобы составить тебе компанию.

– Пока не придет смерть.

Боль в голове стала невыносимой. Я попыталась заговорить, но голос застрял в горле.

Утром Бруно пытался разбудить меня, но я не могла открыть глаза, мои зубы стучали от холода. На второй день температура поднялась еще выше, и я почувствовала покалывание в правой ноге. Я слышала, как бабушка Фафина молилась:

– Во имя Отца, Сына, Святого Духа, аминь. Господи Боже мой, дарую Тебе свое сердце. Обожаю Тебя, Бог мой, и люблю Тебя всем сердцем. Благодарю Тебя за то, что Ты создал меня и сделал меня христианкой.

Три эльфа наблюдали за ней, устроившись на надгробии.

– С кем она разговаривает?

– Посвящаю Тебе все свои поступки и прошу Тебя оказать милость и спасти девочку. Убереги ее, защити, и пусть она встанет на ноги завтра утром.

Бруно прикасался губами к моей шее, проверить, не спал ли жар, и клал мокрые тряпки мне на лоб. Но мне становилось все хуже, и еще через два дня я совсем перестала шевелить ногой.

Фафина позвала доктора Серри Пини. Он пощупал мой пульс, осмотрел и вынес заключение:

– Это полиомиелит.

Бабушка вскрикнула и упала на колени.

– Пресвятая Дева, как же так, полиомиелит!

– Мужайтесь. Вы же знаете, такие случаи бывают.

Доктор умел лечить, но, когда больше ничего нельзя было сделать, умел сказать правду. Он делал это с уважением к человеческим страданиям, которые всегда были похожи, но выражались всегда по-разному: иногда это был панический страх, иногда тревога, иногда боль. Он увидел, что Фафина очень страдает.

– Я люблю ее! – кричала она, выпучив глаза.

– Ставьте ей грязевые припарки, – ответил врач. – И берегите ее.

«Вот и порча», – произнесла я во сне.

– Порча у вас у всех, кто по ту сторону.

Я лежала в постели неподвижно, молча, едва дыша.

Фафина, повидавшая немало смертей, поняла, что мое время пришло, и сразу занялась тем, что делают в таких случаях. Написала моей матери в тюрьму, сообщив, что я, к несчастью, отдала Богу душу. Затем отправилась на рынок тканей на центральную площадь купить приличную одежду для моих похорон. А ночь провела у моего изголовья, плача и молясь.

«Мне холодно», – сказала я эльфам, и сны оборвались.

Утром я проснулась. Фафина вытирала пыль с комода, а Бруно дремал на стуле, уронив голову на мои ноги. Я жива, в этом не оставалось никаких сомнений. Попыталась заговорить, но слова застряли в горле.

– Ты все еще по ту сторону, – прошептал чей-то голос.

Я повернула голову. Три эльфа пристально смотрели на меня. Они сидели уже не на надгробии, а на подоконнике, лицом ко мне. Я закрыла глаза и снова открыла их – они все еще были там. Но Фафина их не замечала.

– Почему я вас вижу? – спросила я.

Фафина обернулась, словно ее ударило молнией:

– Ты жива!

– Слишком много «почему»!

– Вы, живые, вечно ищете объяснение всему.

– Потому что ты наполовину мертвая, а мы были наполовину живые.

– Потому что мы ждем тебя.

– Потому что это всего лишь вопрос времени.

– Для вас, живых, все всегда сводится к вопросу времени.

– Потому что мы будем приходить к тебе всякий раз, когда ты будешь умирать. Чтобы утешить тебя.

– А кто вы? – спросила я, потеряв терпение.

– Ты что, правда не знаешь? – отозвался Гоффредо, первый из моих умерших братьев, поправляя на голове маленькую красную шапочку, ту самую, что была на нем, когда его хоронили.