Неудобный факт номер один: невозможно злиться на человека, который несет тебя с горы.

С того ракурса обзора, который доступен мне, прижатой к его левому плечу, просматривается бородатая щека, слегка поблескивающая от пота на уровне высокой скулы. Форрест несет меня без перерыва уже, наверное, полчаса. Он собирается установить мировой рекорд в «транспортировке хрупкой женщины на длинную дистанцию»? Устремив взгляд вперед, перехватывает меня чуть иначе, и рука, поддерживающая мое бедро, напрягается, когда он ступает на очередной участок каменистого склона.

Неудобный факт номер два: когда тебя несет с горы человек, к которому ты активно пытаешься не испытывать влечения, эффект бывает прямо противоположный. Честно говоря, это факты, без которых я действительно могла бы жить. Но у моей беспристрастности нет ни единого шанса против шквала сенсорной стимуляции, который возникает из-за того, что он держит меня на руках. Каким-то образом он заглушает даже пульсирующую боль в лодыжке. Точно в трансе, я смотрю на его рот, фиксирую каждое движение груди и пытаюсь незаметно загрузить в глубины своей памяти мускусный и слегка хвойный запах, когда он нарушает тишину вопросом:

– Готова передохнуть?

Я тут же прекращаю бесцеремонно пялиться.

– Я? Вопрос точно не ко мне.

Тяжело дыша, он обходит большой валун, торчащий посреди тропы.

– Может, я не хочу признаваться в том, что у меня вот-вот отвалятся руки.

– О-о. Ты пытаешься произвести на меня впечатление? – поддразниваю я и тут же морщусь, когда лодыжка при крутом спуске начинает подрагивать.

– Это как посмотреть. А что, получается?

– Уже нет, руки-макаронины.

Он хмыкает, но потом говорит:

– Может, я просто не хочу, чтобы ты переживала из-за того, что я тебя уроню.

От этих его слов возникает такое ощущение, словно я проглотила кубик льда. До этого момента, несмотря на быстро садящееся солнце и коварный рельеф, я чувствовала себя в большей безопасности, чем обычно в своем домике. Форрест держит меня так крепко и ступает настолько уверенно, что вероятность еще одного падения даже не приходила мне в голову.

– Теперь я точно не переживаю.

– Спасибо, что веришь в меня, – говорит он, не отрывая взгляда от земли под ногами.

– Знаешь, есть такой сатирический прием, который порой уместно пустить в ход. Называется сарка…

Он делает еще один шаг вниз, и его нога начинает скользить по льду – я осекаюсь на полуслове, невольно ахаю и мертвой хваткой цепляюсь за его парку, как за спасательный плот. Все мое тело напрягается, и боль пронзает ногу. Но потом поверхность опять становится ровнее, и я выдыхаю. Форрест останавливается рядом с покрытым лишайником валуном у самой тропы.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я киваю, удивляясь тому, что мои ногти не продырявили его парку.

– Так, сейчас я тебя устрою, – он осторожно опускает мои ноги, но продолжает меня придерживать, пока я балансирую на неповрежденной ноге и прислоняюсь спиной к камню. Когда я обретаю опору, Форрест отпускает руки, но не отходит. По-прежнему тяжело дыша, он отстегивает маленькую синюю трубочку для питья, прикрепленную к лямке рюкзака, подносит ее ко рту и большими глотками всасывает воду, отчего хорошо вырисовывающиеся мышцы гортани приходят в движение. Из-за вертикального положения пульсация в лодыжке достигает новых высот, но почему-то это не главное, что занимает мои мысли.

– Вот.

Мужчина жестом показывает, что напился, и протягивает силиконовую трубочку мне.

Я смотрю на мокрый наконечник, после чего взгляд машинально перемещается на его влажные губы. Честно говоря, впервые в жизни меня так мучает жажда. «Это из-за вынужденной близости», – говорю я себе. Если я могу распознать этот троп, значит, мне хватит проницательности не повестись на него. Решительно игнорируя подспудное подозрение, что делаю что-то не то, я беру трубочку, сую в рот и прикусываю, наслаждаясь приливом прохладной воды. Форрест отводит глаза, а я быстро заканчиваю, желая избавиться от ощущения, как будто мы с ним только что невербально поцеловались.

– Надеюсь, твоя зараза ко мне не пристанет, – я пытаюсь разрядить напряжение, которое, скорее всего, является односторонним.

– Поздно спохватилась, – Форрест снова пристегивает трубочку к лямке. – Теперь это клинический факт.

– Ну, если ко мне пристанет твоя, то к тебе пристанет моя.

Он закрывает глаза, разминает плечи и, размеренно дыша, медленно нагибает шею вправо.

– Ты поднялась сегодня на гору, – говорит он. – Поверь, бывает зараза и похуже.

– Например зараза, которая упала на задницу, и ее приходится нести с горы? – говорю я, слегка ужасаясь тому, что вопрос звучит не как шутка, а скорее как тихая мольба о подтверждении. Стыд, который я испытываю с тех пор, как моя задница ударилась о лед, полыхает предательским румянцем на щеках.

Форрест открывает глаза и смотрит на меня с высоты своего роста.

– Лучше упасть на задницу, взбираясь на гору, чем вообще никогда на нее не подниматься, – невозмутимо констатирует он, и я почти ему верю. Он задерживается взглядом на моем лице, словно неожиданно видит в нем что-то новое. – Твоя сестра была права насчет тебя, – наконец говорит он.

Упоминание Саванны вызывает неожиданный выброс серотонина, за которым быстро следует потребность в дополнительной информации.

– Что значит «она была права насчет меня»? Ты с ней разговаривал? Что она сказала? – требовательным голосом осведомляюсь я.

Форрест качает головой.

– Я с ней не разговаривал. Она прислала мне отдельное послание, в котором объяснила свой план относительно твоих писем.

– Ясно, – мне не составляет труда представить, как Саванна создает эпистолярный шедевр, чтобы убедить Форреста в своей затее. – И как ей удалось склонить тебя на свою сторону – лестью, давлением на совесть или угрозами?

Уголок его губ подрагивает.

– В основном давлением на совесть. Есть вероятность, что я обнаружу у себя в постели голову лошади, если облажаюсь?

– Скорее лося. Саванна любит придерживаться темы.

Форрест вздрагивает и издает недоверчивый смешок.

– Вот она, родная кровь. Всегда мечтал, чтобы у меня был брат или сестра, но теперь уже не так уверен.

– А с ними, как правило, либо живешь душа в душу, либо как кошка с собакой.

Еще одна улыбка, но уже мягче.

– Похоже, тебе повезло.

От этих слов к горлу подкатывает ком – после расставания с сестрой он только и ждет такой возможности.

– Ты даже не представляешь насколько, – севшим голосом говорю я.

Форрест глядит на меня так, будто пересматривает убеждения, которые считал незыблемыми. Неделю мы пререкались, сторонились друг друга и косо переглядывались, а теперь происходит сдвиг, который не совсем мне подвластен. Это пугает, и интуиция подсказывает, что нужно сменить тему, если я хочу сохранить хоть какую-то надежду на эмоциональную дистанцию с этим человеком. Оглядываю окружающую нас девственную природу и задаю первый вопрос, который приходит в голову.

– Тяжело было уехать от всего этого? Когда ты поступил в медицинскую школу, я имею в виду?

Вопрос, кажется, удивляет Форреста, и он чешет щетину с грубым царапающим звуком.

– В некотором смысле. Буллвинкль определенно по мне скучал.

Я смеюсь, а он в ответ улыбается почти с грустью.

– Но в основном я был воодушевлен. И мама с папой тоже. – Он делает паузу, а я заостряю внимание на слове «мама», зная, что Джо он называет по имени. Интересно, разошлись ли его родители, и если да, то где сейчас мать? Затем он говорит:

– Все, о чем я мечтал, было в Лос-Анджелесе.

– А сейчас? – спрашиваю я, еще не до конца обдумав вопрос.

Он смотрит на меня и на мгновение – настолько короткое, что мне, наверное, это кажется, – задерживает взгляд на моих губах.

– Есть несколько вещей, по которым я скучаю, – признается он.

Нервно сглатываю.

– А тебе бы хотелось вернуться назад?

Я уже вижу ответ в его настороженных глазах.

– Нет смысла желать невозможного.

– Это верно, – ощущаю сухость во рту, когда говорю это. – Смысла нет.

Стоя на одной ноге, я слегка меняю позу и морщусь.

– Как себя чувствуешь? – мужчина озабоченно хмурит темные брови. – Ибупрофен уже должен был подействовать.

– Нормально, – вру я, и Форрест бросает на меня взгляд, красноречиво говорящий, что он видит меня насквозь.

– Тогда движемся дальше, – он смотрит на низко висящее солнце, как обычный человек смотрит на часы. – Готова?

– Может, я попробую уместиться в рюкзаке?

Он улыбается без тени прежней меланхолии, и мое сердце не екает. Нет.

– Если прорезать дырки для ног, может сработать, – соглашается он.

Я представляю себе эту картину и невольно фыркаю.

– У тебя, наверное, и наклейка найдется «Ребенок в авто»?

Он хохочет раскатистым красивым смехом, и я замираю, точно маленькое животное, застигнутая врасплох его лучезарной улыбкой. Но тут Форрест низко присаживается, подхватывает меня под колени, и мне приходится задержать дыхание, когда он прижимает меня к себе.

– Ты точно отдохнул?

– Это ты к тому, не уроню ли я тебя?

– Думай как хочешь, – тактично отвечаю я.

И он начинает идти, держа меня на руках крепко и надежно.

– Я не дам тебе упасть, Марго.

Нет. Я боюсь не того, что ты уронишь меня. Увы, это не то падение, которое меня на самом деле беспокоит.

Форрест все идет и идет, и я, убаюканная его ритмичными движениями, почти дремлю, закрыв глаза, как вдруг у него вырывается: «Наконец-то!»

Я вздрагиваю, смотрю вперед сквозь деревья, и в глубокой синеве сгущающихся сумерек вижу домик – тот самый, мимо которого мы проходили, когда шли к началу тропы, – и меня охватывает чувство облегчения. После трех коротких перерывов для связи с Джо и все более напряженного молчания, по мере того как становилось все темнее, мы наконец-то спустились с горы. Форрест ускоряет шаг, явно направляясь к заснеженному домику, и внутри меня что-то екает. Я ожидала, что он доставит меня в коттедж или в мое собственное временное пристанище, но это строение не похоже ни на то, ни на другое. Должно быть, это его дом. Когда мы подходим к двери и он без колебаний распахивает ее, мои подозрения подтверждаются.

Внутри темно, но в этом месте определенно живет Форрест, и никто другой. Во-первых, здесь пахнет так, будто горела аромасвеча «Кедр и мускус», и все очень аккуратно. Помещение больше, чем мое, с полноценной кухней, но бревенчатые стены и скандинавская атмосфера – те же. Настоящим показателем того, что помещение принадлежит Форресту (помимо домашнего тренажерного зала в дальнем углу), является книжный стеллаж. Он выглядит новым, немного не сочетается с остальной мебелью и буквально забит книгами и его семейными фотографиями в рамочках. Он напоминает стеллажи в моем собственном доме, и меня вдруг пронзает мысль о том, что, доведись мне переезжать, я взяла бы с собой такие же дорогие мне вещи.

– Так, на ногу не опирайся, – выдыхает мужчина и опускает меня перед креслом, когда мы доходим до гостиной.

Я неловко прижимаюсь к нему и тихонько ахаю, когда он берется за молнию на моей парке и тянет вниз. Он просто помогает мне раздеться, но, возможно из-за того, что мы только что пережили, приглушенное «з-з-з» и его затрудненное дыхание в темной тихой комнате кажутся прелюдией к чему-то большему. Он снимает верхнюю одежду с моих плеч, а я поднимаю на него глаза. Но его единственное намерение – как можно быстрее освободить мои руки, и в этот момент я понимаю, что ощущение безопасности и уверенность в том, что мы благополучно спустимся вниз, были совершенно односторонними. Как же я до этого момента не замечала снедавшее его беспокойство?

– Я сама могу снять парку… – слабо возражаю я, но уже в следующее мгновение оказываюсь в кресле, а Форрест стоит передо мной на коленях рядом с брошенным рюкзаком и распускает шнурки на моих ботинках.

– Я сама могу их развязать, – предлагаю я, желая показать, что со мной все в порядке. Он лишь отмахивается от моих мешающих рук и продолжает вытаскивать шнурки из отверстий с быстрыми, тревожными щелчками. Что-то, чему я боюсь дать определение, сжимает мое сердце. Во время нашего маленького приключения он так долго молчал, что я приняла его беспокойство за сосредоточенность.

– Форрест, я в порядке, – говорю я, несмотря на растущую тревогу по поводу того, что обнаружится, когда ботинок будет снят.

Он продолжает возню со шнурками, как будто не слышит меня.

– Тебе может быть больно, – предупреждает он, прежде чем наконец снять с ноги расшнурованный ботинок.

Когда компрессионный эффект исчезает и лодыжка превращается в агрессивно пульсирующий шар для боулинга, я издаю стон и, кусая губы, откидываюсь на спинку кресла. Теплые руки Форреста начинают осторожно проверять ногу на подвижность, и почти сразу же я ахаю и снова выпрямляюсь от острого укола боли. Он кивает своим мыслям и бормочет что-то нечленораздельное себе под нос. Отпустив мою ногу, он встает, включает лампу, снимает парку и ботинки и идет на кухню. Там он достает большой таз и начинает наполнять его водой из-под крана.

– Что означает «летальная аверсия»? – спрашиваю я, когда он достает из морозилки два лотка с кубиками льда.

К моему удивлению, на губах Форреста появляется тень улыбки, когда он говорит:

– Думаю, такая тоже бывает, но я сказал «латеральная инверсия». Скорее всего, у тебя именно такое растяжение.

Мои ладони, лежащие на кожаных подлокотниках, становятся влажными от пота.

– Звучит серьезно. Потребуется рентген? Операция? – с каждой новой пугающей перспективой мой голос становится все выше.

Форрест качает головой, высыпает весь лед в воду и закрывает кран. Затем возвращается ко мне с тазом, в котором что-то постукивает и позвякивает, выглядя при этом уже гораздо более спокойным, чем я.

– Это самый распространенный вид растяжения. Через несколько дней все пройдет, – он опускается на колени и ставит таз у моих ног, – но ты должна приложить лед, чтобы предотвратить увеличение отека.

Я наклоняюсь вперед, заглядываю в таз, а затем снова смотрю на него.

– Выглядит чертовски холодно.

– Это и правда чертовски холодно, – подтверждает Форрест, снимая шапку.

Его жесткие темные кудри слиплись от пота, и вообще вид у него изможденный. Хотя он скорее не просто изможденный, а «я протопал хрен знает сколько, спускаясь с горы с человеком на руках» – такой изможденный.

– Ладно, – говорит он, – снимай носки.

Я с трудом сглатываю и осторожно начинаю стягивать носок, при этом стараясь не заплакать снова. Хотя я никогда не признаюсь ему в этом, но я чувствую себя самой большой идиоткой в мире. На вершине мне на мгновение показалось, будто я доказала, что ошибалась на свой счет. Что я могу ходить в походы, которые после письма Саванны каким-то образом стали неразрывно связаны с моей способностью построить карьеру заново. Но после подвернутой лодыжки и того, что меня несколько часов несли на руках, как ребенка, моя самооценка упала ниже плинтуса.

Стянув носок, я медленно шевелю пальцами и замечаю, как при виде моего ярко-желтого педикюра брови Форреста взлетают вверх. Впервые за несколько часов на моих губах появляется подобие улыбки, потому что это так в его духе – критически воспринимать все экстравагантное. Я скрещиваю руки на груди.

– Тебя раздражает мой лак для ногтей и ты хотел бы поделиться этой проблемой с остальным классом?

Он все еще стоит на коленях и сует руку в таз, чтобы размешать лед.

– Наличие проблемы предполагает наличие мнения о лаке. – Он вытаскивает руку и проводит ею по шее, массируя затекшие мышцы. – А у меня его нет.

Я смотрю на его влажную кожу и, внезапно ощутив сухость в горле, отворачиваюсь.

– Скажи это своей левой брови, если она когда-нибудь спустится из стратосферы.

– Это моя «удивлена, но не настолько, чтобы переживать» бровь, – говорит он, опуская ее.

– И чем же она удивлена? Тем, что существуют цвета за пределами пастельного спектра? – Я окидываю взглядом его стерильно опрятный домик.

– Может быть, ее удивляет, что кто-то сознательно решил покрасить ногти в цвет желчи.

– А может, твоя операционная система просто не в состоянии обработать все забавное и восхитительное.

Я снова шевелю пальцами, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, а он отворачивается, и щека над линией бороды слегка меняет цвет. Будь у меня желание пофлиртовать, я бы стала его поддразнивать и непременно затронула бы тему фут-фетишизма. Но я не флиртую, никакого флирта не будет. Желание флиртовать пропало у меня много лет назад, и обретать его снова мне ни к чему – особенно это касается мужчин, которые обладают настораживающей способностью окружать меня заботой. Я твердо напоминаю себе, что Форрест – экскурсовод: помочь мне подняться на гору, а затем спуститься с нее – это просто его работа.

– Твои пальцы меня не раздражают, – бесстрастно говорит он, – но меня раздражают проволочки. Опускай ногу в воду.

– Ладно, – небрежно отвечаю я. Как будто все это время я не пыталась оттянуть момент. Как будто я постоянно делаю ледяные ванны для ног, чтобы расслабиться. Не сводя с него глаз, я погружаю ступню в ледяную воду. Проходит секунда, а потом…

– Черт! – взвизгиваю я, когда боль в лодыжке взмывает до небес, и я начинаю вытаскивать ногу из таза.

– Нет, – Форрест наклоняется, кладет тяжелую руку на мое бедро и сжимает его, удерживая ногу. Я вскидываю на него глаза. Очевидно, даже мучительная боль не в состоянии помешать моему телу отзываться на его прикосновения. – Держи ногу в воде. Через несколько минут ты привыкнешь.

– Несколько минут? – восклицаю я. – Сколько именно?

– Пятнадцать-двадцать, – говорит Форрест, и я не могу удержаться от хныканья. Он крепче сжимает бедро, и все мои нервные окончания возбуждаются, запуская волну, как на стадионе. – Ты сможешь, – обещает он.

Нет такого измерения, в котором это может быть правдой.

– Нет, не смогу, – выдавливаю из себя, закрывая глаза. – Через двадцать минут у меня не будет ноги.

– Марго, посмотри на меня. – Я нехотя разлепляю слезящиеся глаза и встречаю его пристальный взгляд. – Когда мы начинали сегодняшний поход, я был абсолютно уверен в том, что мы быстро повернем назад. Я даже мысли не допускал, что мы действительно доберемся до вершины.

Хотя мои собственные ожидания были очень невысокими, грудь сжимается от обиды. Его неверие в меня как будто подтверждает тот факт, что оптимизм сестры возник на пустом месте и нужными качествами я не обладаю. Опускаю глаза и говорю себе, что слезы – от жгучей боли в лодыжке. Но тут он начинает водить большим пальцем по внутренней стороне моего бедра, как будто знает, что его прикосновения – единственное, что может отвлечь мое внимание от распространяющейся боли. Я впиваюсь взглядом в его глаза, которые в тусклом свете лампы кажутся поразительно темными.

– Я ужасно не люблю ошибаться, – тихим голосом признается Форрест. – Терпеть этого не могу, черт возьми. – Он делает вдох. – За исключением сегодняшнего дня. Дойдя до вершины, ты доказала, что я ошибался, и я…

Такое ощущение, будто он хочет добавить что-то еще, но останавливает себя и опускает взгляд на руку, лежащую на моем бедре. Я моргаю, глядя на него и не зная, что отвечать, но тут вспоминаю его слова, сказанные по пути вниз.

– Что ты имел в виду, говоря, что Саванна была права насчет меня? – почти шепотом спрашиваю я.

Он мгновение колеблется, затем снова поднимает на меня глаза.

– Она сказала, что такого сильного и самоотверженного человека, как ты, еще поискать.

Дыхание перехватывает, когда меня захлестывает волна любви и тоски по сестре. В ней бурлят и клокочут зарождающаяся гордость за себя и благодарность за то, что Форрест готов изменить свое мнение обо мне.

– И поэтому, – продолжает он, – ты будешь держать лодыжку в воде, чтобы она не распухла и не усугубила ситуацию. Мне и так достаточно хреново. – Его голос звучит сокрушенно, а в обеспокоенных глазах внезапно становятся видимыми все осторожные шаги по скользкому склону, которые он сделал, и ежеминутная тревога, которую он от меня утаивал.

– Ты не виноват, – я сама удивляюсь своей стремительной потребности успокоить этого мужчину. – То, что ты сделал… это было прямо как в романе. Я даже не сказала тебе спасибо.

Форрест качает головой, прерывая мои слова благодарности. Для него я не досадное обстоятельство, а товарищ, с которым он прошел огонь и воду. Пережил напасть, из которой рождается крепкая связь. И легким поглаживаем теплой руки он молча говорит мне то, что не хочет произносить вслух. Что он сделает все это снова, чтобы защитить меня. Что, возможно, он сделает все это снова, чтобы снова прикоснуться ко мне. И внезапно мне начинает казаться, что я для него нечто большее, чем просто гостья.

– Форрест… – тихим голосом говорю я.

Его ресницы опускаются и трепещут при звуке собственного имени, облаченного в желание, а не в колкости. Рука замирает, мужчина открывает рот, собираясь что-то сказать, но тут оживает рация, по которой он общается с Джо. Форрест отдергивает руку от моего бедра, словно обжегшись, и резко встает. Когда он отходит в сторону, я практически вижу, как его мозг ставит штамп «Секретная информация» на том, что он собирался сказать, и для верности уничтожает это. Громкий голос Джо, сопровождаемый электромагнитными помехами, врывается в тишину домика:

– Ты уже вернулся?

Форрест проводит рукой по лицу, вид у него такой же растерянный, как у меня.

– Не вынимай ногу из таза, Марго, – предупреждает он, словно читая мои мысли. Я не успеваю притвориться, что даже не думала (а я еще как думала, черт бы его побрал), и он нажимает кнопку на рации.

– Мы вернулись, и Марго у меня. Лодыжка не сломана, но у нее сильное растяжение.

Обеспокоенное выражение лица, когда он это говорит, убеждает меня в том, что вынимать онемевшую ногу из таза не следует. Через несколько секунд на рации вспыхивает огонек, и снова раздается голос Джо.

– Отличные новости! Рада, что вы благополучно вернулись. Подожди. Тут Олли хочет что-то сказать.

Слышатся треск и помехи, а затем:

– Марго, ты там? Это Олли.

У Форреста такой вид, будто он скорее выбросит рацию в окно, чем отдаст мне. С явной неохотой он подносит ее к моим губам и нажимает кнопку передатчика.

– Привет, Олли, я здесь, – говорю я.

– Марго, прости, что не вернулся за тобой, – поникшим голосом произносит Олли. – Я увлекся, валуны были такими эпичными…

Не настолько эпичными, как мое закатывание глаз в данный момент. Я вынимаю рацию из руки Форреста, который целится взглядом куда-то в потолочные балки.

– Все в порядке. Форрест благополучно спустил меня вниз, и это всего лишь растяжение, – говорю я, снова поглядывая на него.

– Ну, все равно прости, и я обещаю, что не буду…

– Ладно, ладно, – вмешивается голос Джо. – Форрест, мы собираемся ужинать. Вас с Марго ждать?

Он забирает у меня рацию и смотрит в сторону.

– Нет. Она все еще охлаждает лодыжку, а у меня здесь есть еда. Я ее накормлю.

– Тогда ладно, – говорит Джо с гораздо большей сердечностью, чем при общении с Олли. – Хорошего вам вечера. Конец связи.

Форрест кладет рацию, и в наступившей тишине мой желудок ощущает себя блинчиком, который взлетел вверх, а на пути вниз промахнулся мимо сковородки. Мы одни в заснеженном домике, и я не могу отделаться от ощущения, что, пережив один троп, угодила в другой.

Мой желудок урчит, и у Форреста приподнимается уголок губ.

– Как насчет рыбы?

Я вздыхаю. Зная его, можно предположить, что эту рыбу он поймал голыми руками, преодолевая бурные пороги, чтобы спасти раненую выдру. Будь у меня маломальское чувство самосохранения, я бы потребовала, чтобы меня немедленно транспортировали в мой собственный домик.

Но я проголодалась, поранилась и порядком замерзла, поэтому говорю:

– Рыба – это здорово.

Форрест кивает, а затем, словно желая неукоснительно соблюсти закон романтического жанра, закатывает рукава и направляется на кухню. Когда я отвожу от него взгляд, мне приходит мысль, что если в этом холодном, жестоком мире есть милосердие, то он окажется ужасным поваром.

Судя по всему, миру наплевать на милосердие. Очевидно, что Форрест не посуду моет, пока Джо и Траппер готовят пятизвездочные блюда, которые я ем каждый вечер в коттедже. Совершенно ясно, что, помимо высшей медицинской степени, доктор Форрест Уэйкфилд, который носит женщин на руках по горным тропам, также нашел время, чтобы освоить кулинарное искусство, и был удостоен премии Джеймса Бирда[16].

Во время еды мы не разговариваем – оба слишком голодны и чувствуем себя неловко после случайного взгляда из-за шор, которые мы обычно надеваем на глаза, оказываясь рядом. Но огонь, который он разжег, служит успокаивающим фоновым шумом для нашей трапезы, и когда я откладываю вилку, Форрест уже закончил и смотрит на меня так, словно я – камень преткновения в его исследовании.

– Невероятно вкусно, – говорю я, чтобы прервать молчание. – Я понятия не имею, что это было, но все остальные виды рыб для меня теперь не существуют.

Уголок его рта приподнимается, и он опускает взгляд на свою пустую тарелку. Я вздыхаю.

– Это был палтус, а еще пятичасовой поход. У шеф-повара Боярди[17] получилось бы так же вкусно.

– Я что-то сомневаюсь, что мистер Боярди стал бы подавать палтус с ореховым соусом, – говорю я, прищуриваясь. Это не комплимент. Это обвинение. – Где, черт возьми, ты научился так готовить?

Он пожимает плечами.

– Прямо здесь. У меня… – Он хмурится и поправляет вилку, чтобы она лежала прямо. – Моя мама в свое время была шеф-поваром. И научила нас с отцом всему, что знала сама. С тех пор мы готовим для гостей.

В наступившей тишине у меня внезапно возникает ощущение, что тяжелые внутренние механизмы замка открылись, но я не могу понять, что за этим следует. Он упоминал о матери, когда мы шли вниз, но в этот раз все по-другому. Он не смотрит на меня, и я боюсь сказать что-то такое, что заставит его стать еще более уязвимым передо мной. Я не хочу, чтобы наше общение приобретало более личный характер. Все и так уже было достаточно личным, когда я прижималась к нему при спуске с горы. И когда перед ужином он разрушал мои крепостные стены легкими поглаживаниями своим большим пальцем.

– В любом случае, – говорит Форрест, и то, что оставалось невысказанным между нами, испаряется, – я полагаю, ты хочешь получить свое письмо.

– Мое письмо! – восклицаю я, забывая про остальные мысли. – Где оно? За ним нужно идти в коттедж?

– Нет, оно здесь, – он встает и собирает наши тарелки.

– Ты сказал, что положишь их в отцовский ящик с нижним бельем!

– Мне показалось, что это место недостаточно надежное, – он пожимает плечами. – Ты могла бы просто попросить, и он, возможно, отдал бы их тебе.

От возмущения у меня открывается рот.

– Выходит, я сидела с ногой в пыточном ведре, а ты мог бы отдать мне письмо, но не отдал?

– А ты не просила.

– Я была голодна и травмирована! – «И думала не о том», – мысленно укоряю я себя.

– Ну, сейчас ты его получишь, – говорит мужчина, ставя тарелки в раковину. – Подожди.

Форрест возвращается из спальни и кладет конверт на мою протянутую ладонь. Я разрываю его, руки снова дрожат, а он тактично удаляется на кухню.

Внутри – письмо и наша старая полароидная фотография, на которой Саванне – восемь, а мне – одиннадцать лет. Я точно знаю наш возраст, потому что мы в костюмах для Хеллоуина, и это был тот самый год, когда Саванна захотела стать принцессой из своей любимой сказки братьев Гримм о королевиче-лягушонке, а меня уговорила быть лягушкой. Я неуклюжая и долговязая, Саванна улыбается щербатым ртом – глядя на нас таких, мне хочется смеяться и плакать одновременно. Это была лучшая ночь за весь тот ужасный год. Я с трудом отрываю взгляд от фотографии и разворачиваю письмо.

Дорогая Марго!

Если ты читаешь это, значит, ты крутая девчонка. Это значит, что ты вытолкнула себя (я имею в виду ПОЛНОСТЬЮ) из зоны комфорта. И возможно, все прошло неидеально. Если бы мне пришлось угадывать, я бы поставила на то, что ты наверняка набила синяки и шишки (и нет, я не экстрасенс, просто в числе очень многих людей видела, как ты поскользнулась и упала в конский навоз в тот день, когда я уговорила тебя пойти к Знаку Голливуда. Прости, но мне не жаль). Но даже если тебе больно и ты вся в дерьме, я также знаю, что вместе с тем где-то в глубине души ты испытываешь гордость. И я тоже тобой горжусь. Ты только что сделала что-то очень трудное и очень страшное, но сумела справиться. Как и тогда, когда я впервые заболела.

Помнишь, как быстро все развалилось в тот год? В один миг казалось, что мы семья как из рекламы «Чудо-хлеба», и уже в следующий я практически жила в детской больнице. И как мама и папа стали скандалить по любому поводу, и она устроилась на вторую работу, чтобы оплачивать мои медицинские счета. Честно говоря, жизнь до этого года кажется мне рекламой «Чудо-хлеба». Воспоминания есть, но они как будто не мои. Раньше я думала, что это потому, что я была слишком маленькой и просто все забыла. Или что, заболев, решила, что все те времена, которые были до болезни, – это фантазия. И возможно, оба этих объяснения отчасти правдивы, но сейчас я думаю, что в нашей семье все время были напряженные моменты, а моя болезнь просто вскрыла их.

Но то, что все разваливалось по швам, не означает, что в этом не было ничего хорошего. Во-первых, мне разрешалось смотреть телевизор и есть фруктовый лед сколько душе угодно. В общем, это был детский рай. Но в основном я помню, что это был год, когда моя невероятно крутая старшая сестра, которая никогда не уделяла мне внимание, вдруг стала моей лучшей подругой. Как она тайком передавала мне копии своих комиксов про Бетти и Веронику, хотя мама говорила, что я слишком мала для них. Как она отказывалась от ночевок у подруг, чтобы остаться дома и приготовить мне подгоревшие тосты и суп «Алфавит», когда мама работала допоздна, а папа был слишком увлечен очередной картиной, чтобы думать о чем-то еще. Как она начала сочинять для меня сказки на ночь об опасных приключениях Супер-Саванны – чудо-девочки, борющейся с преступностью, – благодаря которым я верила, пусть даже только на время чтения, что я сильна и мне все по плечу.

Думаю, смысл этого письма в том, чтобы вернуть долг и напомнить, что тебе хватило сил не только на то, чтобы пережить тот совершенно дерьмовый год, но и на то, чтобы сделать его волшебным для меня. Чтобы только что совершить вылазку в дикую природу. И хватит на то, чтобы сделать это еще не раз. Я знаю, что прошу многого. Знаю. Но я также знаю, что выполнение трудных задач, как ничто другое, разжигает творческий потенциал, и только по этой причине нынешняя книга станет твоей лучшей. Я просто чувствую это.

Береги себя, но не бойся рисковать,

На письмо Саванны падает капля. Она впитывается в бумагу, и я с удивлением понимаю, что она упала с моего лица. Смутившись, я бросаю взгляд на Форреста, который с отсутствующим видом вытирает руки и смотрит на меня так, словно я подтвердила то, что ему вовсе не обязательно знать.

Он откладывает полотенце.

– Ну как? – тихо спрашивает он. – Стоило ли оно растяжения лодыжки?

Я смотрю на письмо и фотографию и могу только кивнуть. Оно стоило бы даже наложения гипса на все тело. Читая про тот ужасный год, увиденный глазами сестры, я словно возвращаюсь в прошлое и обнимаю себя одиннадцатилетнюю. Но даже после ее ободряющих слов вся застарелая боль и весь гнев проступают, как синяк, когда мой взгляд неоднократно цепляется за слово «папа».

– Хочешь выпить? – спрашивает Форрест. Его тон изменился. Стал более мягким, но осторожным.

Я смотрю на него с другого конца комнаты. Его поза обманчива – я бы назвала ее расслабленной, если бы не абсолютная неподвижность. Он держится как человек, который ждет, присоединюсь ли я к нему за чертой, которую он только что переступил, или верну наши отношения в прежнее состояние. Мой взгляд устремляется к входной двери. Я взволнована. Одинока. Обе причины годятся для того, чтобы попросить его сейчас же доставить меня в мой домик.

– Конечно, – вот что я произношу вместо этого. – Но только если ты тоже будешь.

Форрест кивает, открывает кухонный шкафчик и через несколько мгновений уже оказывается возле стола, наливая чистый виски в два низких стакана. Он садится рядом со мной, так что мы оказываемся в одном углу, и свет огня вырисовывает его контуры – взлохмаченные волосы, прямой нос, угол квадратной челюсти. Он краем глаза смотрит на полароидный снимок, и я, сделав обжигающий глоток, ставлю стакан и пододвигаю фотографию к нему.

– Давай, – хриплю я, когда алкоголь начинает разжигать в животе уютный огонь, – смейся. Моя гордость все равно где-то там, у Орлиного гнезда.

Он усмехается, не разжимая губ.

– Так это и есть коварный супермозг, который стоит за всеми письмами? Не думал, что она такая крошечная.

Я невольно улыбаюсь.

– То же самое говорили о Наполеоне.

– И поэтому она – принцесса, а ты застряла в роли бородавчатой амфибии? – Он делает глоток, и, когда смахивает языком капли виски с губ, мой желудок стремительно падает, как йо-йо.

– Думаю, ты имеешь в виду, что я трагическая литературная фигура, и да будет тебе известно, что в том году мой королевич-лягушонок собрал целых полкило печенья с арахисовым маслом «Ризис».

– Твоих любимых? – спрашивает он, скользя по мне взглядом. Его тело расслабилось, занимая все необходимое пространство, а мое откликнулось как зеркало.

– Ее, – признаюсь я, поднимая стакан. Второй глоток проходит более гладко и, кажется, раскрепощает все больше и больше, смягчая ту часть меня, которая должна строить баррикады, пока наконец все, что я слышу, – это только тихий рокот огня.

– Почему это меня не удивляет? – бормочет он.

Глаза мужчины следят за моим ртом, когда он это произносит, и на этот раз, когда я делаю глоток, виски опускается ниже. Я сжимаю ноги под столом, стараясь не коснуться его.

– Для человека, который «не заинтересован в ситуации», – я изображаю воздушные кавычки, цитируя его слова, сказанные в начале нашего похода, – ты задаешь много вопросов.

Медленно, почти непринужденно, он опирается предплечьями на стол и придвигается ближе, обхватив стакан своими большими руками. Он поднимает глаза на меня как раз в тот момент, когда его теперь уже знакомый запах ударяет мне в ноздри, являясь олицетворением запаха главного героя любовного романа. Кедр, виски и плохие решения.

– Наверное, так было до тех пор, пока мне не пришлось нести «ситуацию» с горы, – произносит он, и его взгляд, словно буксирный трос, притягивает меня еще ближе.

Мой пульс – это ударная группа оркестра в полном составе. В какой-то момент один из нас должен прекратить это. Встать и уйти.

Я наклоняюсь вперед, почти сокращая расстояние между нами.

– Значит, я теперь «ситуация»?

В прыгающем свете огня его глаза кажутся глубокими зелеными омутами, в которых отражается лесной пожар. Непоколебимая стойкость среди бушующего хаоса.

– Ничего такого, с чем бы я не мог справиться, – отвечает Форрест, и его глубокий голос, точно гонг, призывно резонирует во мне.

Я давным-давно забыла, что такое беспечность. В своем письме Саванна практически назвала тот день, когда я перестала ждать от жизни снисхождения. Но сегодня я взобралась на гору, стояла на продуваемой всеми ветрами вершине вместе с гребаными орлами и чувствовала себя другим человеком. Смелым человеком. Теперь это чувство вернулось, только я нахожусь в сантиметрах от мужчины, из-за которого все мои границы кажутся ужасными идеями. Вот почему моя неповрежденная нога скользит под столом, ища…

– Марго. – В его голосе звучит предостережение, но я смотрю, как расширяются его зрачки, и чувствую, что меня затягивает. Моя нога упирается в его, и будто триллион вольт электричества проходит через нашу точку соприкосновения. Я жду, что он отстранится, но он сидит неподвижно, прижимаясь ко мне. Воздух между нами того и гляди воспламенится.

– Я бы не отказалась посмотреть, как ты справишься со мной, – говорю я, и эти слова точно чиркают спичкой по пустым сантиметрам между нами.

Внезапно рука Форреста обхватывает мой подбородок и направляет его вверх, а его большой палец поглаживает щеку в том месте, где от улыбки появляется ямочка. Он резко выдыхает, и весь жар, скрученный в моем теле в тугой клубок, разом разматывается, искрясь во всех эрогенных зонах, которыми я обладаю. Мои губы, мягкие и податливые, приоткрываются для него, но в то мгновение, когда я ожидаю первого прикосновения его губ, он замирает.

Форрест отстраняется на критические сантиметры, его глаза в панике скользят по моему лицу, после чего он резко закрывает их.

– Черт, – хрипло ругается он, отворачивая голову и случайно задевая мою щеку своими волосами. Он резко отодвигает стул и встает, оставляя меня в карусели сменяющих друг друга чувств – возбуждения, недоумения, смущения и гнева. – Я не могу, – бормочет Форрест скорее себе, чем мне. – Я не должен был…

– Серьезно? – недоуменно восклицаю я, когда все сигналы приближающегося бедствия, которые я игнорировала, включаются на полную мощность. – Это ты начал!

Это обвинение, которое я отточила до совершенства где-то примерно во втором классе, останавливает его. Он смотрит на меня, глаза широко раскрыты.

– Это я начал? Это ты заигрывала и касалась меня ногой под столом…

– Я не заигрывала! Это вышло случайно! – Я лгу, кровь приливает к щекам. – Это ты намекнул, что хочешь…

– Я ни на что не намекал…

– Ты схватил меня за подбородок!

На этом он останавливается и в третий раз за минуту проводит рукой по волосам. Выдыхает.

– Послушай. Мне очень жаль. Я не хочу связываться с гостями. Я никогда не должен был… – начинает Форрест снова, но я прерываю его.

– Секунду назад ты выглядел довольно заинтересованным, – резко говорю я, выразительно глядя на его штаны. Прежде чем он успевает в ответ смущенно покраснеть и поспешно поправить брюки, я отстраняюсь и встаю на свою единственную целую ногу. Обида и чувство вины клокочут внутри, поднимая мою температуру на тысячу градусов. Мне не нужна парка. Стоит выйти наружу, и я растоплю весь снег на Аляске.

– Тебе пока нельзя ходить, – рявкает он, снова проводя рукой по волосам. Они электризуются, что, по идее, не должно добавлять ему привлекательности, но, естественно, у него все иначе. – У меня есть костыли.

– Почему ты… – начинаю я, но потом мотаю головой. – Неважно, это не имеет значения. Я возвращаюсь к себе.

Хватаю письмо и фотографию и, жалко ковыляя, направляюсь к его рюкзаку, чтобы вытащить из него свой. Форрест снова чертыхается и быстро идет в спальню. Мне удается извлечь рюкзачок, и теперь я, прихрамывая, двигаюсь к входной двери, когда он возвращается с костылями.

– Вот, – он протягивает их мне после того, как я натягиваю парку. Я нехотя беру костыли, не говоря ни слова, потому что никогда еще не была так недовольна собой. Я поклялась не поддаваться обаянию Форреста, а сама заигрывала с ним ногой под столом, пусть даже до конца своих дней буду категорически отрицать это.

– Я могу проводить тебя, – хрипло говорит он, когда я заканчиваю возню с ботинками.

– О, все в порядке. – Улыбаюсь ему. – Я лучше замерзну до смерти.

– Ты не знаешь, как идти отсюда до своего домика, – замечает он, пока я неловко маневрирую с костылями и достаю налобный фонарик Олли, который захватила на случай непредвиденных обстоятельств (если это не подходит под определение, тогда я не знаю значения этого словосочетания).

– Твой дом находится чуть дальше по той же тропе, – говорю я. – Просто скажи, в какую сторону идти – налево или направо.

– Направо, но, Марго, послушай…

– Нет, Форрест, это ты послушай. Ты дал мне понять, что заинтересован. Я подумала, что мы могли бы немного повеселиться в этом богом забытом месте, но поскольку веселиться ты явно неспособен, я поищу развлечений где-нибудь еще.

Я открываю дверь, впуская порыв холодного воздуха, и включаю фонарик. Снаружи – кромешная тьма и ужас, но в данный момент возможность свалить от Форреста и понянчить свою уязвленную гордость стоит в пирамиде моих потребностей выше кислорода.

– Спасибо, что спустил с горы и накормил. Я знаю, что ты просто выполнял свою работу, но в следующий раз давай обойдемся без намеков на поцелуи и последующих заявлений, что тебе это неинтересно. Увидимся.

С этими словами я, прихрамывая, выхожу на лютый холод, а он в полной тишине смотрит мне вслед.