Звонивший кнопочный телефон трясущейся рукой взяла пожилая женщина с опухшим от слез лицом… Слабый голос:

– Алле…

– Мама, я живой! Слышишь? Я живой! Послезавтра буду дома! – звенел в трубке молодой и счастливый голос.

– Мама, кто это? – участливо спросили близкие, увидев, как необычно изменилось лицо пожилой женщины.

– Сын! – твердо ответила она. – Он жив. И едет домой!

У сидевших за столом домашних от испуга вытянулись лица. У всех. Не подвинулась ли рассудком мать погибшего солдата? Общая мысль-вопрос.

Тело погибшего на СВО бойца привезли на родину более трех месяцев назад. Гроб был закрыт. Сопровождающий из воинской части офицер пояснил, что тело сильно обезображено взрывом, опознали погибшего только по жетону, найденному на нем… Семье вручили орден Мужества, на могиле установили обелиск с развевающимся на ветру триколором… В МФЦ оформили выплату, положенную семье павшего на СВО фронтовика. Все как положено по закону. И только мать упрямо не верила в то, что это ее сын закопан на кладбище рядом с могилами деда и отца. Там похоронен чужой человек! Ее упорство все сочувствующие относили к результатам нервного потрясения матери, перенесшей гибель единственного сына. Молодая вдова-невестка с тещей уже пылко обсуждали грядущее расширении жилой площади…

И вдруг такой звонок…

* * *

В детстве он очень любил сладкую творожную массу с изюмом. Но не знал, что есть на Харьковщине такой город – Изюм. И вот теперь он со своими артиллеристами, ставшими пехотинцами, прикрывает отход из него. От укров вроде оторвались. Зря вздохнули. Ударный беспилотник черным коршуном спикировал на их группу. Вспышка и удар.

Вздыбленная земля вот она – у самого зрачка… Собрал силы, повернулся набок. Рядом разбросанные взрывом тела товарищей. А что дальше? А дальше смутные фигуры в чужом камуфляже. Слабой, окровавленной рукой сорвал с шеи цепочку с жетоном. По номеру на нем можно многое узнать. Откинул насколько мог дальше… И потерял сознание.

Через час новая волна отступающих бойцов Российской армии достигла воронки. Наши были с транспортом. Наскоро погрузили тела на борт «Урала», не забыв подобрать с одного жетон с разорванной цепочкой.

А он пришел в себя в хатке с крышей из соломы, с крошечными тусклыми оконцами… Ни броника, ни каски на нем не было. Не было и автомата с разгрузкой и с магазинами.

Две женщины-сестры не побоялись риска и ползком перетащили его к себе в хлев. Сняв с него каску и бронежилет. Оружие у него и у убитых товарищей брать не стали. Торопились, подходили нацисты-«азовцы», они русских раненых добивали с людоедской жестокостью. Похоже, он один остался жив после удара беспилотника по его группе. А потом вроде бы часть наша мимо проходила, но женщины выйти побоялись: сильно стреляли.

Потекли дни и недели его нелегального существования. Осколки чудом не задели жизненно важных органов: спасли бронежилет и каска. Но искрошили его рацию, так ему сказали. Но из-за взрыва получил тяжелую контузию. Первые дни он вообще едва мог поворачиваться с боку на бок…

За глиняными стенами гремела канонада боя, все более удаляясь на восток. Он понял, как чувствовали себя раненые окруженцы Красной армии в 1941–1942 годах, оставленные на оккупированной территории. Нет, немецкую речь он не слышал. Зато за окошечками рычали двигатели бронетехники и громко шипела польская речь… И еще звонкая, то ли французская, то ли испанская. Полиглотом он не был. Но ежедневно сжимал в ладони православный крестик, что надела ему на шею мать на перроне вокзала. И молился, почти не зная слов молитв.

Его спасительницы владели в городе Изюме маленькой хлебопекарней. Когда в город вошли части Российской армии, им передавали муку с автоколонн армейских тыловиков. Надо было печь хлеб для армии и горожан. И они пекли. Как пекли хлеб и при Ющенко, при Януковиче, при Порошенко, как пекли при Зеленском… Горячими буханками из печки радовали детей и бойцов Российской армии под огромными уличными баннерами с лозунгами «С Россией навсегда!» А потом оказалось, что жест доброй воли для дорогих партнеров ценнее всех освобожденных жителей, вместе взятых… И в Изюм вошли неонацисты стран Евросоюза…

У его спасительниц текли слезы по щекам. Вчера в хлебопекарню вломились нелюди и объявили, что их обвиняют в пособничестве русским оккупантам. И завтра их арестуют и будут судить!

– Ты, хлопчик, скорее тикай отсюда! – говорила одна из сестер, суя ему в руки сумку с караваями свежего хлеба и с бутылкой молока. – До наших недалеко. За сутки-двое тихонько дойдешь. А мы уж тут останемся. Даст бог, обойдется. Они же не эсэсовцы.

Больше он их не видел. Ждал день. А перед закатом в солому в хлеву запрыгнул мальчонка.

– Дядько, тикайте! – запыхался гонец. – Кажуть, что пособники оккупантов москаля где-то прячут. Будут шукать. Коль найдут – спалят живьем.

– А где хозяйки? – спросил артиллерист мальчика.

– А повесили их. Обеих. На площади. По приговору военно-полевого суда. Как пособников оккупантов. Москалей, – тихо ответил он, уже почти скрывшись в дверях.

Сил после контузии прибавилось. И он пошел в вечерний сумрак. Шел, ориентируясь на гром канонады…

– Как ты думаешь, не врет? – спросил командир казачьего батальона с позывным Крост особиста с позывным Космос, после того как задержанного часовыми заросшего бородой, оборванного бродягу привели в штаб и допросили.

– Думаю, что нет, – задумчиво протянул особист. – Засланный казачок нам бы такую легенду рассказал. Гладкую, как полировка, чтобы ни тени подозрения. А тут ни дать ни взять рассказ из эпохи Великой Отечественной.

– Приведите его сюда, – решил комбат, – пусть позвонит с моего телефона матери… Уже что-то ясно будет.

– Держи, бедолага, – протянул он подконвойному, – номер телефона матери помнишь?

Вот такая история уже вошла в эпос одного из батальонов добровольческой бригады… Воскресший из ада боев после отпуска и лечения вновь отправился на фронт. С жгучим желанием найти тех, кто повесил его спасительниц. Найдет!

Да, а как же с выплатой страховки семье погибшего, но воскресшего бойца СВО? А в законе такой пункт не прописан.