Илюша, я пропал!

Не к кому мне кинуться, кроме тебя. Ты мне ближе родного брата.

Убежден, ты меня не прогонишь, выслушаешь. Прошу помощи!

Я недостойный, двуличный человек, нагруженный неподъемной тяжестью вранья. Лживая ноша тянет ко дну свинцовым грузилом.

Я почти утоп. Хватаю ртом последний воздух, перед тем как окончательно захлебнуться в собственном обмане. В несчастье я виноват только сам. Было бы на кого свалить, мне стало бы легче, ведь, старательно избавляясь от врага, я бы спасался ожиданием справедливой победы и называл бы себя потерпевшим, борющимся за правду, но, увы, внешнего неприятеля не существует. Действительность подталкивает мужественно принять свой провал и то, что единственным недругом для себя являюсь лишь я сам.

Я прошу освобождения, хотя сам не знаю, от чего хочу избавиться: то ли от душевных мук, то ли от изводящей меня тоски.

Ажурная паутина обмана опоясывает тугими сетями мое честное имя и благородный титул.

Поддавшись идиотской карточной страсти, я ввязался в поединок между чувствами и долгом и теперь сам себе напоминаю пуделька моей тетушки, который, нашкодив, трясется и прячется за буфетом, поджав хвост и страшась момента, когда его проделка вскроется, и хозяйка найдет сворованный шмат мяса под софой. Я всегда посмеивался над ним, но сейчас ему сострадаю.

Чем бы ни завершилась моя невеселая история, я останусь проигравшим, и даже если представить финалом спасение благородного статуса, то потеря любимой женщины неизбежна.

Я всё глубже погружаюсь в пакостную трясину лжи, доводя себя до исступления ожиданием финала. Дрянная история тянется полгода и, вероятно, смогла бы продлиться еще столько же, но мне стало казаться, что мои любовные приемы начали приносить плоды, а это значит, что мне придется предстать перед взором возлюбленной.

Моя обожаемая женщина относится к уникальному человеческому типажу и обладает особой проницательностью. Одного взгляда ей будет достаточно для того, чтобы понять мою лживую подноготную. Вероятно, она не сразу разберется в том, что я скрываю, но то, что меня держит грязная история, почувствует немедленно.

Я долго тренировал уверенный взгляд, старался научиться излучать спокойствие и даже начал делать успехи, но, как только задумался всерьез о приближающейся встрече, полностью растерял все результаты упражнений.

Умоляю тебя доехать до Новгорода к концу следующей недели, поспешив мне навстречу!

Прошу тебя сердечно: когда выслушаешь и поймешь всю хлипкость моего положения, не суди. Я сам для себя самый безжалостный прокурор, требующий у суда справедливости.

Доносить – нижайшее, гнусное, подлое действо, а доносить о любимой – смертный грех. Но если я откажусь от задания, то сразу же с высокородной плахи полетит благородная гулявинская голова, я буду разорен, а значит – уничтожен.

Греху отдаюсь, всем лгу, себя предаю.

Умоляю, Илюша, в среду, 28-го, к обеду прибудь в «Новгородский двор».

Твой Родион.

Уважаемый Карл Павлович!

Не хватает слов, чтобы описать пустоту прошедших месяцев. Хотела бы знать, какую пользу Вы имели в виду, отправляя меня за 150 верст от Петербурга?! Надеюсь, что причина существует, потому как иначе чем ссылкой я не могу назвать бессмысленное заточение в Лугах.

За что Вы велели мне ехать в эту глушь? Разве я плохо трудилась в Петербурге? Может, я опорочила свое мастерство? Так извольте дать мне об этом знать!

Вы ждете от меня сильного слова, а как я могу его излить и Вам предоставить, когда мое ремесло рождалось в буйном темпераменте большого города?

Привычка трудиться в шумных насыщенных обстоятельствах настолько сильна, что тишина селенья меня отупляет. Я делаюсь апатичной, глухой к самой себе.

Мне приходится заставлять себя работать, а кто я буду без работы? Никчемная оболочка.

Читая, например, проект встречи с англичанами, перебираю крепкие указания: усилить позицию, проявить несгибаемость, упорно настаивать на принятии нашего слова. Я исписываю листы, подготавливая Вас к визиту в Лондон, но всё, что получается, похоже на сцену выпрашивания милостыни, да еще и стоя на одной ноге.

Поэтому рекомендую придумать отговорку, которой Вы станете оправдывать свой провал по возвращении. Объяснение «Сашенька провела в Лугах три месяца» – заведомо нечестное. Вы сами отослали меня, Вам и отвечать.

Требую вернуть меня в Петербург!

Динамичности в городке никакой. Одна радость – сосны. Вдыхая терпкий запах хвои, я радуюсь и оживаю, но стоит покинуть границы ершистого бора, как глаза и горло застилаются песчаной пылью, напоминая о том, где я. Усадьба, где Вы меня поселили, прекрасна. Господский дом стоит на холме, доступный для любого ветра, но эта мелочь – малая цена виду из окон. Весь городок как на ладони: виден и большой пруд, и железная дорога. Спокойный будничный вид оживает в воскресенье, когда городские собираются в храме на религиозные ритуалы. Я люблю наблюдать за той тишиной, которая сменяется шумом толпы, получившей божью благодать. Каждый раз жду минуты, когда церковная постройка под немузыкальные усилия звонарей исторгнет из себя прихожан, гоня их как можно дальше от оставленных под святыми сводами грехов. Смотрю на их счастливые лица, пытаясь разглядеть в их радости искренность и покой, а не дозволение на новые проступки.

Вокруг дома расположились несколько куп акаций и сирени, а позади – беседка. Всё тут создано для отдыха и размышлений. Но всё мне тюрьма: и беседка, и большой дом на холме, и храм у подножья.

Ангелина – хозяйка усадьбы – милая, но крайне беспокойная дама; ко всему остальному мне приходится поддерживать ее, упражняясь в психотерапии. Наблюдать, как рядом страдает от расстройства человек, покровительству которого Вы меня вверили, невыносимо. Но я не удивлюсь и тому, что именно она – истинная причина моего визита. Если Вы, сослав меня в деревню, решили оказать помощь ее душевному здоровью, то цена этому поступку безумно высока.

Ангелина покладисто слушает меня, как будто понимает и меняется; от этого мне неуютно: я думаю, что будет с ней, когда я уеду и не смогу продолжать свои сеансы. Я тактично не интересуюсь, что вас связывает, трактуя ее грустный взгляд при упоминании Вашего имени по-своему. О прочем она умалчивает, да и я не спрашиваю.

Вот и все мои невеселые развлечения – уныло, скудно и по-предательски однообразно.

Зная мою историю, Вы должны понять: сельская тишина никогда не будет для меня душевным приютом, навсегда останется невыносимым напоминанием о прошлом.

Три последние месяца почти уничтожили мою энергичную неугомонность.

Не имея права Вас ослушаться, я все же пользуюсь возможностью высказать недовольство.

Прошу Вас разрешить вернуться в Петербург.

Я испробовала все способы создать вокруг привычную шумиху, но нужной для этого фактуры, увы, нет. Сосновая тишина и лучинки вечерами скоро разобьют мой бодрый нрав. Требую спасения.

Служу Вам и Государю, Саша.

Пелагея!

Нам с тобой пришла пора испытать тебя!

Намедни ты убеждала меня, что давно постигла науку счета и грамоту.

Жалею, что не удостоверился в твоих умениях заранее. Сейчас, полагаясь на волю случая, рискую, ведь, не разобравшись в наставлениях, ты в лучшем случае их не выполнишь, в худшем же – уготовишь мне хлопоты и вынудишь оправдываться. Поэтому, если сей текст для тебя бессмысленный набор значков, в которых ты узнаешь лишь точки в конце фраз, то сбереги письма до моего возвращения, но если же ты, прочитав это, поймешь написанное, велю немедленно исполнить мое поручение.

В том же конверте, вместе с этим посланием ты найдешь второе письмо – оно предназначается не тебе. Приказываю, не открывая, доставить его по адресу графини Добронравовой. О моем отсутствии молчи. Я уехал в ночь, без фонарей, чтобы скрыть этот факт. Кто бы меня ни спрашивал и ни приезжал в усадьбу с вопросами, говори, что граф болен и никого не желает видеть. А если графиня Добронравова пришлет послание, убереги его в моей спальне и никого туда не допускай.

Смотри ничего не спутай!

Граф.

Милая Сашенька, здравствуйте.

Бесконечно перечитывая Ваши письма, я стал многое понимать.

Ваша решимость встретиться стал знаменательным моментом. Я так сильно желал увидеть Вас, что, получив Ваше согласие, понял, что не могу Вас разочаровать, потому что свидание подарит мне счастье и тем еще больше возбудит лукавые помыслы и одержимость, оттолкнув Вас этим навсегда.

Поэтому я принял решение ехать к Тихону, на Волхов. Стану просить старца выслушать меня и наставить на путь покаяния. Если он отпустит меня без епитимьи, то обернусь вскоре, но если путь к таинству затянется священным поручением, останусь у него.

Надеюсь, что еще не поздно всё исправить. Я винюсь за каждое написанное похотливое слово и за то, что пошлостью омрачал Ваши светлые мысли о жизни и любви. Моя душа отравлена удовольствиями, а, как известно, для спасения нужна телесная скорбь, поэтому я предписал себе молитву и пост.

Я вернусь к Вам другим.

С любовью, преданный и тоскующий Родион.

Граф.

Обратиться к Богу – самое верное решение из всех, что у Вас были. Лучшего времени, чем любое, для этого не существует. Я слышу в этом порыве истинное веление души. Поделившись намерением, Вы вновь меня вовлекли в события своей жизни, наделяя правом подсказать.

Пока будете добираться до Волхова, у Вас появится время поразмышлять: не замыкайтесь на мне, вспомните, как еще Вы грешили за свою насыщенную жизнь. Уверена, что священные заповеди нарушены не только в рукописных практиках и не только со мной.

Вы легко употребляете безнравственные слова и слишком просто подбираете к ним синонимы, что заставляет думать о тесном Вашем контакте с непристойной лексикой.

Перечитывая растленные тексты, догадываюсь: Ваши письма – не придумка, в них Ваше мировоззрение. Записки эти – образец поведения порочного человека, чей аморальный опыт диктует и нечистое словоприменение.

Ваша природная авантюрность требует бесстыдного поведения, а врожденный темперамент и азарт – решительных, волевых действий.

Если бы мы жили лет тридцать назад, во времена крепостничества, я бы посчитала Вас необразованным дворянином с именем «самодур». В те времена распутство было обычным делом – иначе никто не жил, другого не знали, да и откуда бы им было о морали знать – никто о том не рассуждал и не показывал, что можно жить с миром.

Пусть даже и законом запрещались такие дела, но кто тот закон слушал? Да и не наказывали за такое – и пороли тогда и таскали и собак травили, а уж о других делал промолчу. Для них, далеких от просвещения и знаний, душевная гниль была понятной и, пожалуй, единственно возможной, оттого, что кроме грязных потех, им было нечем заняться, а стыдиться их – считалось неприличным.

Наши времена – эпоха подлинного Просвещения, развития светских школ и философской мысли; жить сейчас прошлым невежеством непристойно и дико.

Потому-то я и советую записать все, что вспомните. Я доподлинно знаю, как легко растеряться в исповеди. Вам следует помнить: одним раскаянием не изменить ни настоящего, ни прошлого. Но дождитесь слов Тихона, ведь речи старца отыщут живой отклик в сердце и навсегда изменят его облик, приблизив к божественному совершенству.

Мне заранее любопытно, чем для Вас обернется это приключение. Прошу по приезду рассказать мне как о самой встрече и ее последствиях, так и обо всех происшествиях по дороге, ведь известно, что на пути к Богу вокруг путника возбуждается нечистое, мешая исполнить задуманное.

С уважением, графиня Добронравова.

Здравствуй, Сашенька.

Возвращаться в Петербург не велю. Велю оставаться и наслаждаться деревенской жизнью: черпать силы и вдохновение в простоте, тишине и уединении.

Подобный отдых – вовсе не ссылка, как Вы изволили выразиться. Вы еще слишком молоды и не понимаете ценности безмолвия. Когда-нибудь Вы вспомните уединение и назовете отдых в глухой провинции прекрасной порой, а возвращаясь в мыслях в «ненавистную» деревеньку, станете выискивать в этих воспоминаниях прекрасное затишье.

Отдыхайте, пока есть на это время, ведь скоро петербургская летняя пустота сменится осенней живостью, и я прикажу Вам явиться.

С этим же посыльным отправьте партию готового матерьяла. Прочтите внимательно, что я передаю в работу. Ответы жду как можно скорее.

О возвращении извещу дополнительно, но настоятельно рекомендую использовать оставшееся время с пользой, на благо государственного дела.

Волна негодования перед моим визитом в Лондон сильна, поэтому постарайтесь сгладить возбуждение и настроить моих компаньонов на прежний положительный тон. Мне предстоит важное мероприятие, и дополнительные волнения мне ни к чему.

Ренинский К. П.

Родик, друг мой.

Целые сутки, после того как вернулся, ощущал себя опустошенным. После нашей встречи у меня никак не получалось воротить себе способность мыслить разумно. Я не прекращал думать, как и чем тебе помочь.

Изложу всё, что придет на ум, и, вероятно, что-то из этого покажется тебе ценным. Однако, если не усмотришь ничего путного, не обессудь – я стану писать тебе каждый раз, как меня посетят какие-то хоть сколько-нибудь важные догадки.

Более всего желаю, чтобы всё наладилось. Верю в высшую справедливость и в то, что любовь одолеет алчность, победит глухоту и душевную черствость. Надеюсь, что ты высвободишься из водоворота событий, поглотившего тебя противу воли, и обретешь спокойствие.

Я ровным счетом ничего не знаю о предмете твоей пылкой страсти, поэтому стал осведомляться о Саше.

Чтобы мой интерес не выглядел странным, я поехал к Эстер Моладиной.

Именно она представила свету графиню Добронравову четыре года назад, поручившись за ее высокородное происхождение.

Мне удалось узнать немного, потому как баронесса Моладина неохотно делилась сплетнями и пребывала в дурном расположении духа, несмотря на то что обожает тайные разговоры, которые, с ее слов, дарят ее жизни пикантность.

То, что я прознал у нее, вероятно, ты знаешь и без меня. Граф Добронравов, отец Саши, – участник «войны теней».

В «Большой игре» он занимает важное положение и, по слухам, в редкие возвращения в Петербург из азиатских командировок читает военно-политические доклады в Николаевской академии Генерального штаба. На мой вопрос «Каков из себя граф?» Эстер неохотно сказала, что знать этого не может, поскольку графа давно никто не видел в связи с его тайным положением, не подразумевающим публичности.

Изрядно выпив, Эстер расслабилась и повеселела. Подойдя неподобающе близко, она быстро зашептала что-то про предстоящий театральный сезон и про то, что нам нужно появиться вместе на ближайшем суаре.

Я порядочно наслышан про ее забавы и доподлинно знаю, что к их участию она допускает исключительно наших ровесников.

Стараясь придерживаться политеса, я, побоявшись не справиться с собой, деликатно отодвинулся от нее, избегая знойного очарования, обволакивающего сознание и волю, ведь знаю, как легко переступить черту, за которой плещутся страстные безумства, и понимаю: безрассудная тяга не отпустит, пока полностью не уничтожит во мне всё праведное и беспорочное.

Мне хотелось крикнуть, оттолкнуть ее, сбежать, но я сделал усилие и остался, надеясь разузнать еще хоть что-то. Мое ерзанье она поняла по-своему и часом позже, когда я начал прощаться, сославшись на срочную надобность ехать за город, была очень удивлена.

Родик, я ненавижу врать; для меня ложь губительна. Вранье разжигает меня, я знаю и презираю в себе эту склонность.

Как только я начинаю врать, мне кажется, что более я не смогу остановиться и погрязну в выдумке и пороках навсегда.

Я никогда не был образцом безгрешности и сейчас не веду праведной жизни, но как только перестаю слышать в себе Бога, то бросаю всё и стараюсь вернуть свет всеми известными мне способами.

Извини за словоохотливость, но ты должен знать, что было со мной, когда Эстер, опершись на мое колено, подступилась к моей шее так близко, что если бы она умела излучать огонь, то выжгла бы всю мою левую половину.

Дыша коньячным воздухом, подогретым ее пылающим нутром, она рассказала следующее: графиня родилась во Франции, там же и училась, затем стала женой некоего благородного месье, от которого сбежала четыре года назад, поскольку он оказался безжалостным тираном.

Имя Сашиного мужа баронесса не назвала, но при упоминании о нем учащенно задышала, по всей вероятности для того, чтобы я понял всё об исключительном положении и статусе, оправдывающем его бессердечие к жене. Хотя я могу и ошибиться, потому как Моладина характерно вздыхала всё то время, пока находилась поблизости. Это меня очень тревожило, ведь ее солидный возраст мог самым неожиданным образом проявиться спонтанным недомоганием. Поначалу я и правда усмотрел в ее частых вздохах сердечный недуг, и уже начал предполагать, как стану объясняться, если баронесса вздумает при мне потерять сознание или того хуже. Признаюсь, мне сделалось страшно – я попросил распахнуть окно, начал обмахиваться веером так, чтобы обратный поток достигал ее шеи и щек, оттенок которых напоминал мне свеклу, пугая еще больше. Но она начала хохотать и велела перестать беспокоиться, добавив, что моя тревога перед ожидающими нас волнительными моментами – это очень мило, хотя, признаюсь, я до сих пор так и не понял, что она имела в виду.

Собравшись с духом и отмахнув все мрачные видения относительно ее болезни, я напомнил Эстер о Саше, чем, как мне показалось, ее разозлил.

Супруг Саши, говоря коротко, оказался лютым извергом и издевался над бедной женщиной несколько лет, пока той не удалось сбежать в Россию. Я спросил и о матери Александры, о ее внешности и местонахождении. В ответ баронесса неожиданно заплакала. Вид ее сделался так жалок, что мне ничего не осталось, кроме как дать ей свой платок.

Баронесса прикоснулась к моей руке со словами: «Илья Александрович, Вы так мужественны и одновременно ласковы! Утрите же мои слезы, а еще лучше успокойте мою душу!»

Я не сразу понял, о чем она толкует, но, когда баронесса взяла мою руку и провела шелковой тканью по своим щекам, а затем опустила ее себе в декольте со словами «Туда накапало», сомнений не осталось.

Рука моя онемела, сделалась деревянной, чужой, я весь покрылся лихорадочным потом, и, только когда выдернул ее из узких крепких ладошек баронессы с нанизанными на каждый палец сверкающими перстнями, мне сделалось легче, жар отступил и в руке восстановилось кровообращение. Я соврал про платок, сказав, что недавно утирался им сам, а поскольку подхватил простуду, то не хотел бы распространять микробы в такие нежные места.

И пока она не сообразила взамен предложить мне свой платок, мне удалось вернуть тему разговора в нужное русло.

Эстер хмурилась, но рассказывала. Так я узнал, что мать Александры десять лет назад почила, но перед кончиной закляла баронессу приглядывать за ее дочерью и заботиться о ней так искренне и сердечно, как это умеет только Эстер.

Вероятно, только к старости стала такой ядовитой и капризной, а в молодости была более душевной, но все равно – поручать ей заботу и нравственное воспитание дочери я бы на месте матери Саши не стал. Потому-то всё рассказанное баронессой вызвало у меня большое недоверие.

После того как Моладина представила молодую графиню петербургскому бомонду, та быстро освоилась и стала участвовать в светской жизни.

О графине гуляют самые нахальные слухи. Домыслы так разнообразны, что вычленить из них что-либо правдивое невозможно.

Поговаривают про ее недвусмысленную связь с Ренинским: их часто видят вместе и утверждают, что их объединяет вовсе не дружба. Ты рассказал мне, что Саша – племянница Карла Павловича, но, по моим сведениям, он не имеет ни братьев, ни сестер! На приемах они старательно не замечают друг друга, но, со слов моего приятеля-гуляки Максимушки, их частенько застают на совместных прогулках и за ужинами в ресторанах, а не так давно их видели на спиритическом сеансе у Мадлен.

Я эту гадость обхожу стороной, ничто не заставит меня участвовать в подобном сатанинском действе, но для многих дьявольская забава стала утехой, в том числе и для твоей обожаемой Саши. Судя по твоим рассказам, она чистейший образец нравственности, но это, согласись, совершенно не вяжется с бесовскими развлечениями в салоне у немки.

Максимушка рассказывает о Мадлен как о прекрасной артистке, которая устраивает занимательные представления, однако особо впечатлительные гости от ее чудачеств натурально грохаются в обморок.

Максим Николаевич был словоохотлив и поведал еще один любопытнейший эпизод: он сказал, что Саша связана с Латирокой, что само по себе неслыханно и выходит за рамки понимания ее роли и связей.

С его слов, их дважды за прошедший сезон видели в ложе Мариинского театра, при этом его Высокопревосходительство был весьма трепетен и нежен, а графиня держалась непринужденно и легко, ничем не выдавая своего расположения.

Господа Ренинский и Латирока – крупнейшие фигуры в государстве; говорить о них следует шепотом, оборачиваясь и бесконечно прячась.

Горюю из-за твоей глупости и грешной карточной страсти, что подтолкнула ввязаться в эту лихую заваруху.

Насколько я понял, твои руководители – тоже весьма серьезные люди, хотя и не настолько, насколько серьезны Сашины благодетели. Если, как они утверждают, она государственная изменница, то это дело со всех сторон оборачивается опаснейшим образом.

Вероятно, я дурак, но отчего-то хочу верить в настоящую любовь и в то, что неподдельные чувства могут всё исправить. С твоих слов, твоя любовь к графине настолько искренна и глубока, что всё должно завершиться благополучно.

Я не знаю, как бы поступил на твоем месте, но могу предположить, что, если бы мне хватило мужества, я бы повинился перед любимой женщиной, рассказав ей всё как есть.

И если она, как ты утверждаешь, мудра, то смогла бы оценить хотя бы этот самоотверженный поступок, признав, как нелегко тебе было каждый раз браться за перо, чтобы совершать неблаговидные доносы, учитывая твои чувства к ней. Меж тем я, наверное, помышляю наивно, глупо и по-мальчишечьи беспечно, а у Саши наверняка на это свое собственное мнение, и она, безусловно, имеет на это полное право, как фигура, относительно которой совершались возмутительные действия с твоей стороны. Но всё же давай оставим ей шанс думать точно так же, как и я, что значительно облегчит твою решимость в признании.

Вместе вы бы придумали, как действовать дальше.

Повторюсь: если меня поразит еще какая-нибудь догадка на этот счет, я обязательно о ней напишу.

Не переживай, Родик: всё, что между нами сказано, никто кроме нас не узнает. Ты мне близок точно так же, как и я тебе.

Если мы не станем доверять друг другу, то это будет значить, что в этом мире не осталось более духовного родства.

Твой друг Илья.

Илюша, друг мой.

Твое письмо пришло следом тому, как я вернулся в Луги. Измучившись в пути, я проспал целые сутки и только сейчас начал разбирать почту.

Благодарю тебя. Твое участие и попытки покончить с моими неприятностями – ценная помощь. Не быть одиноким в это сложное время, знать о том, что ты поддержишь меня, несчастное существо, отдается во мне удушливой благодарностью.

Ты поступился своей нравственностью ради моего интереса и многое разузнал. Надеюсь, Эстер не сможет добраться ни до твоей честной души, ни до твоей невинной плоти и, так же как со мной в свое время, будет вынуждена потерпеть неудачу.

Она противная, развратная, мерзкая старуха, но, должен признать, Эстер – женщина выдающегося ума и такого же выдающегося нрава.

Мне удивительно, как при таком скверном характере, вольных манерах и том сопутствующем всей ее жизни маскараде ее влияние на высокопоставленных людей так значительно.

Истории, где ее слово сыграло важнейшую роль, а нередко оказывалось последним аргументом, невероятны. Говорят, баронесса всесильна, она может одарить величайшей милостью и прописать на любую службу, а может только по велению настроения или каприза лишить всего. Наверняка ты помнишь, что прошлой весной приключилась забавная история с сынком богатого сибирского заводчика Рандой? Впрочем, если ты не знаешь об этом, то и немного потерял: речь там про лукавого никчемного повесу, помещичьего отпрыска Арнольда, приехавшего в Петербург искать невесту.

Перебрав с десяток девиц, он так и не смог остановиться ни на одной, выискивая для своей холеной морды жену самого высокородного статуса.

Девушки от Арнольдового лица млели. Как нечаянно призналась Роксана Фиру, ты должен знать ее, Арнольдушка Ранди (а представлялся он только на французский манер) обладает «нежным прекрасным лицом и пылким взглядом».

«А волосы, Гулявин, волосы кудрявые с золотинкой! – шептала она, разглядывая украдкой высоченного балбеса. – А глаза какие, светло-серые, утонула бы в них без сожаления! А румянец? Пылают щеки, дотронешься – обожжешься, потому что он внутри горит невероятной силой и чистотой. У него страдальческий несчастный взгляд. Смотрите-смотрите, Гулявин, надо и Вам попробовать глядеть так же! Должно быть, он мается, он влюблен, да, абсолютно точно влюблен, хотя и не показывает, держится. Но, точно знаю, влюблен и несчастен».

Чуть позже, вновь приглядевшись к лицу молодого нахала, Фиру уже шептала другое: «Улыбается, смотрите, Родик, счастливо смеется, ах, какой он внезапный, непонятный, манящий».

Я посоветовал ей прислушаться к его босяцкой вульгарной речи, но она залилась смехом и воскликнула: «Очень мило, Родик, он говорит: живо, горячо и очень непринужденно».

Его популярности у женщин завидовали и часто, чтобы подчеркнуть его невежество, высмеивали перед девицами, задавая неудобные вопросы, – от этого он становился хмурым и молчаливым, а иногда мог вспылить и полезть чуть не в драку, но быстро успокаивался и извинялся.

Ранда никак не мог примериться ни к одной благородной барышне, в том числе и потому, что не мог поддержать великосветского разговора. Этим он порядком изводил девиц, чьи папаши не желали видеть его в зятьях, покуда он «не внушающий доверия господин, с плохими манерами и странной мимикой, а его неясное происхождение и частая, порой пугающая смена настроений вселяют сомнения в порядочности, а это значительный риск как для высокого положения моей дочери, так и для всех нас». По настоянию некоторых особо эмоциональных невест папаши присматривались к приметному юноше вновь и вновь, пытаясь прознать о его родителе и удостовериться в его состоятельности.

Так продолжалось полгода, пока помещичьим сынком не занялась старушка Эстер. Ее не смутили ни его склонность к резким переменам настроения, ни развязная болтовня, ни недоказанное богатство.

Арнольдушка перестал появляться на людях. Я не стану утверждать того, чего не знаю, и не буду предполагать, как именно и где он провел это время, но после его исчезновения начались удивительные события: скоропостижно скончалась вполне еще бодрая тетка Элен Крагиной. Доподлинно причина ее смерти неизвестна, хотя особо отъявленные говорили про отравление, но утверждать ничего не берусь, ибо все мы под Богом. Госпожа Элен Крагина – знатная красавица, жена барона Эрата, живущая вместе с супругом и дочерью, которой к тому моменту только исполнилось шестнадцать лет, в Австро-Венгерском государстве. Получив прискорбную новость, Элен вместе с Евой и мужем прибыла в Петербург с целью вступить в права наследования небольшого состояния своей родственницы. Надо ли говорить о том, что, как только были улажены все формальности, семейство Эрат было приглашено к Эстер, где та познакомила балбеса Арнольда с дочерью Элен.

Ева, которая по-русски не знала ни слова, как, впрочем, и ее отец, барон Эрат, была окружена самым пристальным вниманием красавца Арнольда. Эстер, прекрасно владеющая немецким, представила его своим крестным сыном. Заботливая крестная мать вовремя ткнула «любовника» в спину, заставив припасть к ногам Евы и клясться той в любви. Арнольдушка настолько вжился в роль и так красноречиво начал ворковать о чувствах, что ему мгновенно поверили.

Спустя весьма короткое время барон вместе с женой, дочерью и ее новоявленным мужем отбыли на родину, а через год барон Арнольд Ранди фон Эрат вернулся в Петербург вместе с молодой женой и новорожденным сыном на службу в австро-венгерское посольство на должность помощника посла, графа Леопольда Герхальда. Арнольд стал теперь для Эстер своим, весьма нужным и искренне верным человеком.

Кстати, я слышал байку о том, что и действительный тайный советник 1-го класса, светлейший князь Латирока обязан высочайшей властью именно Эстер, но как именно она за него хлопотала, мне неизвестно. Герман Петрович лишь однажды при свидетелях побывал у ней с визитом, что и породило эти слухи.

В былые времена я частенько заглядывал к Эстер, где играл в преферанс. Именно у нее этой весной я и совершил страшную ошибку, поставив на кон «будущее».

Я часто вспоминаю тот гнусный вечер и то, что карточному проигрышу предшествовало неприятное объяснение с баронессой. Знаю, что сильно разгневал ее, но вопреки капризному нраву она не стала сердиться на меня, а лишь рассмеялась и шутливо хлестнула шелковым пояском от платья. Я был так потрясен нашим разговором, что, покинув уединенное место, где Эстер старательно и тактично объясняла мне, каким она хотела бы меня видеть, слишком много выпил и сел за карточный стол. О дальнейшем ты знаешь.

Всё, о чем ты написал мне, не тайна, кроме, пожалуй, новости о Мадлен. По моим данным, Саша и Карл Павлович часто прогуливаются и ужинают, однако ведут себя сдержанно и благопристойно, не выказывая ни страстных намеков, ни других проявлений близости, что доказывает их дружбу. Вероятно, я, дурак, сам себя убеждаю в их невинном приятельстве, хотя всё указывает на другое.

Илюша, ты во многом для меня пример. Я, так же как и ты, противник лжи, но увяз в обмане, подменившем мою порядочность.

Ко всему прочему вранью добавляю новое: перед отъездом к тебе, оправдывая невозможность встретиться, я сказал Саше, что еду к священнику Тихону. Она благосклонно отнеслась к этому и сейчас ждет рассказа о моем приключении. Мне надобно сочинить что-то особенное и этим отчитаться о поездке, но на душе так горестно, что придумать историю мне будет сложно.

Ты советуешь рассказать ей обо всем, но, думая про это, я уверен, что итогом моей откровенности станет окончательная ссора. После моего раскаяния она начнет испытывать ко мне самые омерзительные чувства.

Я признаюсь ей, если не найду иного выхода, но только для того, чтобы остаться в ее памяти человеком, нашедшим в себе силы осознать ошибку. Хотя на что я надеюсь? Она не обратит на это внимания и добавит мое предательство к прочим порокам, окончательно поставив на мне метку изощренного грешника.

Каждую минуту я думаю, как выбраться из этого кошмара. Сумма моего долга велика настолько, что, выбрав погашение вместо «отработки», я лишусь почти всего состояния, стану нищим и тем более ей не подходящим.

Я просил Ленисса об отыгрыше – он отказал мне.

Я мучаюсь каждый раз, составляя отчеты о графине, о ее привычках и характере. Как мне пояснили, любая информация о Саше как о личности имеет значение и помогает анализу. Что успел понять Ленисс за это время, мне неизвестно, но очевидно, что графиню подозревают в причастности к измене. Интерес англичанина для меня загадка, ведь он всего лишь руководит астрономической обсерваторией Императорского университета и никак не может быть связан с государственными делами.

Чувствую себя предателем и вором. Буду писать о новостях.

Твой друг Гулявин.

Душа моя!

Бесконечно скучал всю неделю.

Как Вы и предполагали, путешествие обернулось трагедией.

Так и не добравшись до цели, я вернулся в Луги ни с чем.

Достигнув Новгорода, я всю неделю провел в лихорадке, греша на отравление трактирной едой. Не хотел останавливаться при въезде в город и обедать, поскольку торопился добраться до Волхова до ночи, но предшествующие дни поста и молитвы истощили меня, подтолкнув к искушению.

Своим бледным отравленным видом я подсказал камердинеру везти меня в номер при трактирной гостинице и звать доктора.

Василий, смышленый и хозяйственный слуга, не покидавший меня с двадцати лет, приставленный маман на смену учителям и нянькам, и сейчас был настойчиво спроважен вместе со мной против моей воли перед самым отъездом, и, как выяснилось, не зря.

Вы были правы, когда предупреждали про возбуждение лукавого, все так и случилось.

Я плохо помню, что было в дни моей болезни, хотя сейчас, спустя неделю, в памяти всплывает очертание доктора, потом образ сиделки, вызванной Василием, и его самого, бесконечно обтирающего мой взмокший лоб спиртовой настойкой.

В беспамятстве я провел трое суток и, как только прекратил источать из себя последствия злосчастного обеда, приказал везти себя обратно в усадьбу.

За сутки пути я окреп до состояния абсолютного здоровья. Благодарю за это черные сухари и пергу, купленную в деревеньке по пути у бородатого селянина, который, прознав от моего кучера о трагедии, всучил ему снадобье со словами: «Пусть барин да по крупинке, дюже хорошо, да крепко, задорным станет». Но про его напутствие я узнал потом, а вначале Василий принес мне желтые катышки, сказав: «Для темпераменту полезно». Услышав про волшебные свойства, я не стал медлить и, отсыпав целую горсть, проглотил, надеясь вернуть себе всю утраченную с болезнью энергичность. Как выяснилось позже, пчелиный отход имеет весьма колоритное влияние на человечий организм. Этот чудодейственный концентрат не просто одарил меня бодростью, но и лишил сна на следующие двое суток. На обратном пути, когда, казалось, всё располагает к отдыху и сну, меня распирало желание действовать, и я потребовал от Василия интеллектуальных развлечений.

Василий где-то раздобыл «Врачебный вестник» и читал мне весь обратный путь, представляя мировые медицинские новости. Я узнал много интересного про человеческий организм и, если захотите, расскажу Вам потом, какие невероятные действия можно с ним проделывать. Признаюсь, о чем-то я услышал впервые!

Кроме прочего, меня привлекла статья немецкого доктора Корнелия Шейне, в которой он утверждал, что изобрел лекарство, способное излечить человека от любой хвори. Чудодейственное средство он назвал «питьевое золото». Мне стало любопытно, я решил написать ему о своем интересе. Если всё так, как он утверждает, то, применив препарат, я стану еще неутомимее и крепче.

Милая Сашенька. Я всё еще надеюсь на нашу встречу, хотя понимаю, что после рассказанного Вы вновь отложите наше свиданием, указав его условием посещение Тихона.

Неудача доказала мою стойкость в угождении диаволу. Чтобы разрушить ее, мне понадобится время для благочестивой молитвы и соблюдения строгого поста. Но даже если все слуги ада встанут на моем пути помехой, я не отступлюсь.

Ваш решительный Родион.

Здравствуйте, Родион.

Не удивлена такому исходу. Вот если бы Вы добрались и проделали всё то, что решили, я бы поразилась. Тихон – суровый судия. Получить от него дозволение принять причастие непросто. Единственный путь – предшествующая праведная жизнь, что для Вас едва ли возможно.

О том, что Вы не добрались до Волхова, загодя позаботился Тихон. Он отвел Вас, не дав даже приблизиться к себе. Храня себя для праведных трудов, он решил не отвлекаться на человека, далекого от Бога, потому что понимает: мольба о Вас не будет услышана.

Склонить отче к милосердию Вы сможете лишь благочестием.

Приняв решение ехать, Вы проявили желание, не подкрепленное намерением усмирить алчущую удовольствий душу.

Я помню, как мне рассказывали про страдальца, сбежавшего каторжника, решившего покаяться. Он добрался до храма и стал ждать. Не дождавшись отче там, он пошел к нему домой – неописуемая самонадеянность. Тихон выслушал его, написал на листке его имя, да и кинул его под печь, присыпав пеплом. Могу только догадываться о том, что это значит. По всей вероятности, жест близок к словам «гореть тебе в аду».

Родион, до следующего рывка до Волхова в стремлении к совершенству и святости Вам надобно переменить свой характер в сторону благопристойности. И уже сейчас, ничего не страшась, а как Вы уже поняли, может случиться самое несообразное и пугающее, повиниться и перед самим собой, и в молитве перед Богом. Сердечные страдания будут замечены, позволив Вам узреть проблеск милости Всеблагого. Желаю Вам усердия.

Графиня Добронравова.

Илюша!

Не нахожу больше сил тянуть с признанием. Подобно петле на шее и последнему табуретному шагу, бьется мое сердце в преддверии смерти. Руки мои скованы, не сорвать удавку. Я все твердо решил, я не передумаю, ведь мириться с собственной гнусностью и оправдывать подлость более невозможно. Аргументы, доводы, слова, мирившие меня раньше с гадостью, сейчас – бессмысленная пустая укоризна.

Не знаю, как обернется далее, потому и пишу, заставляя с отвращением поверять бумаге эти жалобные стоны.

Что бы ни решила Саша, всё будет верным, я примирюсь с любым исходом.

Твои слова про ее вероятное понимание и прощение вселили робкую надежду на благополучный исход – этим и спасаюсь от душевных мук, это и подталкивает меня к решительному шагу.

Помышляя о том, что она после подумает, фантазирую, как она вскинется и прибудет ко мне с визитом: будет ходить взад-вперед по комнате, высказывать мне нелепые претензии, вздумает уйти, но потом резко остановится, кинет сперва через плечо: «Гулявин», а затем подойдет ко мне, взглянет своими васильковыми глазами и немного смущенно вымолвит:

«Гулявин, Вы – человек невероятной силы и стойкости. Сперва-то я вспылила, пронзилась обидой, иглой оскорбления, но теперь… теперь я всё поняла, Вас поняла, Гулявин. Как же Вы, должно быть, страдали, как мучились. А от любви не отступали, и приблизиться не могли, и отдалиться были не в силах, рвали сердце на части – невообразимая боль! А сейчас?! Этот шаг – доказательство непомерного мужества! Откуда в Вас это, Родион? Отчего раньше у меня не выходило рассмотреть Вашей отваги? Зачем Вы скрытничали, зачем ее таили?! Набраться храбрости и сознаться во всем – отчаянный жест! Вы именно такой: сильный, честный! Я, как прежде, на Вас теперь смотреть не могу. Смотрю, а всё внутри от Вашего поступка рвется. Мысли сейчас для меня стыдные, точно я… готова идти за Вами, как положено женщине следовать за своим мужчиной! Нет, не идти, а робко брести по следам, боясь заступить миллиметром от Вашего пути. Я теперь Ваша, Гулявин! Вы своим поступком приблизились к совершенству, а это ничего кроме уважения не заслуживает. Все прошлое надобно нам забыть, стереть из памяти как излишнее, напрасное, как грязную шелуху, и никогда более, слышите, никогда прошлое не вспоминать и не оборачиваться к нему за подсказками. Нет его, ничего нет до этого самого момента, когда я узнала Вас настоящего – сильного, искреннего, открытого человека, такого, о каком я всегда мечтала и всегда ждала».

Вот как я думаю, Илюша. Вот что меня спасет.

Давай же вместе похохочем над этой моей мечтой, потому как оба мы знаем про то, что она ответит как угодно, но только не так, если вообще удостоит меня хоть каким-то ответом.

Не поминай меня лихом. Я дурак – да, пропащий – да, но подлый – уже нет.

Прощай.

Еще граф, Родион Гулявин.

Саша!

Моя совесть мной повелевает! Продолжать как есть невозможно!

Я смертельно виноват перед Вами. Я расскажу Вам о своем низком поступке и его причинах, хотя знаю заранее, чем обернется моя откровенность. По всей вероятности, это письмо между нами последнее, ведь моему желанию искупить грех предательства и обрести покой Вы не дадите ни одного шанса.

Этой весной я попал в скандальную историю с Симоном Лениссом.

Уверен, Вам незнакомо имя этого англичанина, хотя человек он по-настоящему незаурядный. Ленисс – профессор, приглашенный университетом для руководства астрономической обсерваторией.

Так вот, минувшей весной я крупно проигрался в карты этому самому астроному. Он оказался весьма милосердным: понимая мое положение, сжалился и не стал требовать выплаты незамедлительно, согласившись на двухмесячную отсрочку.

Раздобыть невероятную сумму в этот срок у меня не вышло, о чем я ему сообщил, попросив на погашение долга год.

Срок его не удовлетворил, однако иного предложить я ему не мог.

Тогда он потребовал неслыханного: велел ухаживать за Вами и рассказывать об этом ему. Сперва я не понял, зачем ему это, помню, как подумал о том, что он таким вот образом забавляется, ведь всем известно, что астрономы по своей природе чудаковаты, им приходится разбираться в вещах недоказуемых и абсолютно абстрактных, что, на мой взгляд, не может не привести звездочетов к излишнему мистицизму в отношении любых поступков. Я поверил в его тайную увлеченность Вами и, так как рассматривать небо для него занятие постоянное, в то, что и Вы, ставшая для него звездой, тоже должны пребывать под бдительным надзором.

Но на мой вопрос он дал мне понять, что его интерес не имеет ничего общего с развлечением. Ваша деятельность и недюжинный интеллект привлекли внимание его высокого руководства.

Да, Саша, все эти полгода я отчитывался мистеру Лениссу о нашей связи, описывая Вас в самых мельчайших подробностях, так бережно хранимых моим сердцем. Всё, что мне удавалось выведать, я передавал ему. По его требованию ему были пересланы два Ваших письма.

Я не знаю, что они выясняют, но могу догадываться, что все из-за Вашего общения с Ренинским. В одном из посланий он вскользь упомянул про аналитический разбор написанных Вами текстов, с помощью которого им удастся кое-что прояснить.

Это то, в чем я хотел признаться и чем только что перечеркнул наше будущее.

Я знаю, что будет далее: Симон потребует оплаты, равной величине моего состояния, но это малая цена тому, что я потерял Вас.

Остается свести счеты с никчемной жизнью, чтобы избежать позора.

Грешный предатель, Гулявин.

Гулявин, Вы дурак.

Читала и хохотала!

Мне было так весело, что захотелось поделиться Вашей байкой с дядюшкой. Представляю, как Вы довольны, радуясь хитроумному домыслу.

Полагаю, Вы потратили на сие не так много усилий, преобразив привычное безделье.

Мастерство Вашей фантазии оказалось вне пределов здравого смысла, хотя, если говорить откровенно, конструкция получилась роскошной.

Ленюсь что-то объяснять, ведь Вы пытливы и подозрительны, а Ваша выдумка легка и разнообразна, словно галлюцинация, поэтому в любых моих словах Вам удастся высмотреть доказательство службы на иностранное государство.

Скажу лишь одно: последние четыре года я пишу любовные записки от лица моего дядюшки его многочисленным дамам и тем его развлекаю. Читая наполненные страстью и признаниями ответы, он бодрится и чувствует себя молодым. Лихое влюбленное состояние помогает ему в сложнейшем государственном деле.

Вы же, Гулявин, абсурдной гипотезой заставили меня задуматься о Вашем психическом здоровье. Я поняла, что никогда прежде не имела столь близкого общения с душевнобольным человеком.

Мне сложно представить, как жить в атмосфере, наполненной вымышленными персонажами, такими, например, как некий английский астроном по имени Симон. Мне стало за Вас страшно.

Однако если «связь» с мистером Лениссом увлекла Вас так сильно, что Вы чувствуете причастность к «большому делу», то не следует прекращать этот абсурд. Пусть так, но Вы хоть чем-то заняты. Поэтому напишите ему доподлинно то, что я велю: «Добронравова – самая коварная агентурная собака в империи» и ждите, что он ответит!

Графиня Добронравова.

Уважаемый мистер Ленисс.

Могу с уверенностью утверждать, что все подозрения в отношении Саши развеются, как только Вы ознакомитесь с письмом, которое прилагаю. Без колебаний готов повторять: никакими тайными делами она не промышляет, а ее мысли – плод чистого и честного разума. Саша талантлива и очень добра.

Симон, мое состояние не позволяет исполнять поручение без ущерба для душевного равновесия, потому я прошу освободить меня от обязательств, обеспечивающих выплату долга. Я не в праве этого требовать, Симон, но, рассчитывая на ваше великодушие, готов упрашивать заменить задание на другое, не связанное с графиней.

Гулявин.

Сашенька, душа моя.

Ох, как мне понравилась придумка про любовные записки! Симонушка-звездочет притащил Ваше письмо к Родику. Вот уж я хохотал! Позабавила старика, моя девочка!

А что, если нам забрать себе эту шутку? Попробуем методу для моего воодушевления и бодрости, разнообразим таким способом наши скучнейшие государственные занятия!

Недаром я, как будто уловив заранее романтическое настроение, на прошлой неделе обзавелся любопытными сближениями с двумя прехорошенькими дамами.

Имею на примете княжну Вронскую, ту, что, к своему величайшему облегчению, овдовела прошлым летом, и баронессу Лили Котикову – о, она само очарование, а ее белые ручки так прелестны, что меня будоражит представление о том, как она берет чернила и перо. Хотя, вспоминая ее дерганую речь, из которой я не понял ни слова, сомневаюсь в ее способностях изысканно изъясняться. А что, если ее письма будут наполнены такой же неразберихой? Мда, связываться с ней – обременять себя пустым расходом времени.

Это по Вашей вине я стал разбалован и чванлив. Теперь, как только беру в руки чернильный документ, то сразу выхватываю из текста несуразности и ляпы. От неуклюжести некоторых фраз меня начинает мучить удушье. Приступ, спровоцированный стилистическими промахами, продолжаются до тех пор, пока я не прочту что-нибудь Ваше.

Я наслаждаюсь художественным текстом, полным вдумчивых умозаключений и четких эмоциональных посылов. Став большим знатоком словесности, я начал ко многому относиться предвзято. Я бы хотел не замечать ошибок, но мой визуальный и слуховой контроль стал сильнее моего желания и не позволяет мне игнорировать лексические оплошности.

Возвращаясь к Вашей выдумке, повторно выражаю свою готовность к участию. Поэтому велю завтрашним паровозом вернуться в столицу. Довольно бездельничать! Я дал Вам достаточно времени на отдых! Да и кое-кто здесь по Вам очень скучает и уже трижды осведомлялся у меня о Вашем возвращении. Будто это я Вас держу в Лугах и сам выдумал эту комбинацию!

К. П. Ренинский.

Сёмушка!

Отвлекитесь от небесных тел, вернитесь ненадолго на грешную землю и смените подзорную трубу на окуляры! Прошу Вас сегодня же написать Родику, графской бестолочи, записку. Пусть срочно меняет место дислокации на столичную с тем, чтобы установить самый нежный контакт с баронессой Моладиной по тем же самым причинам, что до того с графиней Добронравовой. Построже там с ним! Мне надобно, чтобы он счел перемену Вашей величайшей милостью и принялся выполнять задание с послушным рвением.

К. П. Ренинский.

Родион Алексеевич.

Прискорбно слышать от благородного человека столь абсурдные новости. Я напомню Вам, что Вашей вынужденной службе предшествовали заверения в добросовестности и усердии, и, соглашаясь на уговор, я полагал, что для Вас, блистательного столичного аристократа, обязательство – не пустое слово. Я был уверен, что русские дворяне своими словами не разбрасываются.

Не Вы ли в недавнем прошлом убеждали меня в преданности и клялись выполнять обещанное?

Я до крайности опечален Вашей запиской, но, вняв просьбе и получив предварительное дозволение, готов переменить задание.

Я поручаю Вам наладить близкий контакт с баронессой Эстер Моладиной. От Вас потребуется стать ей ближайшим другом, доброжелательным и нежным помощником, единомышленником. Называйте как угодно этот союз, но Вам следует быть при ней и сделаться ей ближе, чем самый близкий родственник, а после, так же как и теперь, Вам будет велено сообщать мне всё, что Вам удастся вызнать. Я искренне надеюсь, что Вы исполните мое требование со всем усердием, на какое только способны, ведь я, как и мои влиятельные наставники, весьма разочарован Вашей предшествующей неудачей. Велю с этим не медлить и в самые кратчайшие сроки вернуться в столицу.

Симон Ленисс.

Моя милая Эстер.

Я возвращаюсь в столицу. Вчера получила от Карла Павловича на это дозволение. Точно ты, моя дорогая, услышала мои тягостные мольбы забрать меня отсюда и похлопотала, вовремя познакомив «Карлушу» с княжной и малышкой Лили, чем и закончила этот балаган, не дожидаясь осени. Свое задание я успешно выполнила: забирай мальчишку «со всеми потрохами».

Как от меня и требовалось, он полностью деморализован и усмирен. Бронас сообщил мне, что Родик встретил новость о новой службе баронессе Моладиной с благодарным смирением, крайне схожим с радостью. Теперь, моя дорогая крестная, одного взмаха руки тебе будет достаточно, чтобы он веселил тебя и резво подпрыгивал, усматривая в этом занятии величайшее благо избавления.

Дорогая моя, я тосковала все тягостные месяцы разлуки. В деревенской тишине я многое вспомнила и поклялась никогда не переставать радоваться и благодарить тебя за всё, что ты сделала для меня.

Если бы не твоя величайшая милость и веление «Карлуше» попробовать меня на службу Государю, так бы я и осталась Сашкой Добровой, облезлой незаконнорожденной помещичьей дочкой. Смотрела эти месяцы, как ковыряются на дворе деревенские девки, и видела в них себя. Мое признание тебе вечно.

Навсегда твоя,

графиня Александра Добронравова.

Душа моя, Сашенька.

С нетерпением жду тебя в столице.

Родик уже прибыл к моей многослойной юбке. Этот пакостный мальчишка сам во всем виноват: не захотел быть милым, так пусть служит!

Представь себе, каких усилий мне стоило сдержаться, а ведь так хотелось хохотать, глядя, как он, пренебрегая словами приветствия, бесцеремонно бросился навстречу, стягивая с себя на ходу сюртук. Усердно лобызая меня, он сорвал десяток жемчужных ниток с моей накидки и сам же на них неаккуратно подвернулся. Но, должна признать, даже распластанный на полу, он отлично держался. Он не выглядел при этом растерянным и явно не испытывал ни малейшего стыда.

За мгновение собравшись, он крикнул: «Искушаешь меня! Играешь мной! Я же полыхаю, Эстер!» – и крикнул это так требовательно и важно, что, не зная всей истории, я бы, возможно, усомнилась в его неискренности.

Ох и дурак Гулявин, но какой же пылкий дурак!

Пока мой кураж не пройдет, пусть побудет возле, хотя я знаю, что к весне он мне опротивеет.

И вот что я придумала дальше: велю подумать про Илюшу Римского! Этот гадкий мальчишка такой же глупый и недальновидный, как Родион: он посмел отвергнуть мою благосклонность, изобразив при этом на лице возмутительную брезгливую гримасу.

Поэтому мечтаю как можно скорее понаблюдать за его искренним сладострастием и неподдельной радостью от любого моего кивка! Не знаю, знакома ли ты с ним, но должна уведомить тебя: Илюша – непреклонный, крепкий человек. Он не родовитая бестолочь Гулявин – не будет ни настаивать, ни каяться, он умнее. Живет религией, моралью. Обладает философским складом ума. Расколоть сей орешек будет непросто. Поэтому, пока у нас есть немного времени, хорошенько продумай, как мы сможем его проучить.

Этого аристократа не заставить томиться и не пронять репликами о Страшном суде; он не Гулявин, не будет упрашивать, да и за карты не сядет, не напьется до беспамятной дрожи. Ничего из того, чем можно уязвить любого другого да поднять скандал, к нему неприменимо.

Впервые я его увидала в Петропавловском соборе, где он по юности служил псаломщиком; еще тогда я поняла, что мальчику чужды мирские желания и нужды. Но он не выбрал служение Богу убежищем, чем и показал собственную уязвимость, ведь если бы у него не было связи с мирским, он бы избрал для себя духовный путь. Что это за связи, в чем его ахиллесова пята? Тебе предстоит это выяснить! Его теперешняя жизнь не представляет никакого любопытства: чтение, размышления и редкие вылазки в гости. Возможно, тебе придется подыскать тактику, противоположную той, что ты применила с Гулявиным: назовем ее «Падший ангел» – есть вероятность, что он сердобольно кинется тебя спасать.

Жду тебя в Петербурге! С любовью,

твоя Эстер.