Яподнялась к себе, переписала отчет для господина Иноуэ, добавив туда постскриптумом то, что узнала из записей Никитина. Однако самого Никитина я решила пока не упоминать. После того как я отдала наконец письмо и телеграмму Миэко, я вернулась наверх и постучала в дверь комнаты Кадзуро и Хидэо. Из-за наплыва посетителей их поселили вместе, но они быстро нашли решение, как разграничить пространство. Видимо, они уже в первую ночь устроили перестановку: кровать Кадзуро стояла в темном углу, отгороженная ширмой, а он сам, включив лампу, читал лежа. Хидэо же передвинул свою кровать к окну и теперь сидел на ней, скрестив ноги, и мечтательно глядел на метель.

– Отвлекитесь, есть что обсудить. Куда я могу сесть?

Кадзуро отложил книгу и приподнялся на подушке, а Хидэо развернулся ко мне.

– На стул, – ответил Кадзуро. – Там вещи лежат, бросай их сюда. Что случилось?

– Первое. Утром я одолжила Танабэ книгу по эпидемиологии. Помните, Чисако поднималась за ней в мою комнату? Она забыла закрыть дверь на ключ, и там кто-то побывал, пока мы ездили в Хокуторан. Этот человек ничего не взял, только навел беспорядок на столе – искал, видимо, какие-то бумаги. Возможно, мои документы, потому что на верхнем листе остался четкий отпечаток моего имени. Он записал его, использовав мою бумагу и мой карандаш, и не заметил, что оставил след.

Я сделала небольшую паузу, но приятели не нашли что сказать.

– Второе. Сейчас внизу я случайно нашла среди журналов записи этого геолога.

Я сообщила все, что прочитала в тетради про каигату, и рассказала, как мне удалось обвести вокруг пальца его переводчика.

– Если этот Никитин меня понял, а я думаю, что понял, он найдет способ избавиться от Симидзу и поговорить со мной, – закончила я.

Кадзуро покачал головой:

– Он ведет себя так, как будто он не просто ученый. Вы же понимаете, о чем я? Такие люди не раскидываются бумагами просто так и не забывают их. Ты уверена, что он не хотел, чтобы ты нашла его записи?

– Абсолютно. Я вообще не должна была оказаться в этом зале – просто села там за столик, чтобы дописать адрес к письму.

– А почему его вообще интересует исчезновение каигату? – спросил Хидэо.

Я ответила:

– Мне кажется, я знаю почему. Исторические земли каигату – здесь, на самом севере Хоккайдо… так близко к новоприобретенным советским территориям. Записи Никитина заканчивались тем, что каигату испытывают сильное влияние экспансии местных. Я не исключаю, что в Советском Союзе хотели бы помочь каигату добиться возвращения их исторической территории и автономного управления на северном побережье и обрести таким образом влияние и на этом берегу пролива.

– А может, они причастны и к их исчезновению? Ведь вся эта история им на руку, – сказал Кадзуро.

– Вряд ли. Получить политическое влияние за счет небольшой помощи бедствующему народу – да. Но именно поэтому каигату и нужны им живыми. Если ты имеешь в виду, что они могли бы инсценировать вину японских властей, – то игра, как мне кажется, не стоит свеч. И уж точно она недостойна народа, победившего в войне. Тут что-то другое, совсем другое…

Конечно, я побаивалась разговора с Никитиным – хотя, признаться, нет-нет да и плакала по ночам последний год, отчаянно желая поговорить с кем-то с родины моих предков. Раньше такого не было: это началось после короткого разговора с советским офицером в прошлом году. Однако же теперь было не до сантиментов. Я должна была вытащить из Никитина как можно больше и не рассчитывала, что он не потребует взамен никакой информации. Но могла ли я сделать это, формально не предавая интересы страны, меня приютившей? Мне предстоял тяжелый разговор, но я решила рискнуть. На ужине я села так, чтобы видеть геолога, и когда Симидзу отвернулся, быстро показала на пальцах номер моей комнаты и изобразила стук в дверь. Никитин едва заметно наклонил голову.

После ужина я читала, не раздеваясь, и ждала. Около полуночи действительно Никитин постучал в дверь. Я открыла и сказала по-русски:

– Заходите, пожалуйста.

Мне самой было странно слышать свой голос. Конечно, я читала на русском языке, потому что часть моей библиотеки, привезенной из Европы, составляла именно русская литература. Но общаться на языке мне было не с кем, разве что читать вслух, чем я иногда и занималась дома, не желая терять навык.

– Что вы, – ответил геолог. – Это неприлично: в такое время быть в комнате у девушки. Господин Симидзу спит. Может, спустимся вниз?

– Да заходите же. Мне не меньше вашего страшно, что нас услышат.

Поколебавшись, он зашел в комнату. Я закрыла дверь и сказала:

– Только, пожалуйста, говорите медленнее. Это правда, что я бегло читаю по-русски, но почти никогда на нем не общалась. Садитесь сюда.

– Спасибо. А как вы додумались до «толмача»? Я это слово разве что от бабки слышал…

– Это ведь родственно Dolmetscher[13]. А немецкий – мой родной язык. Да и слово это встречается в русской литературе, на которой я выросла.

– Очень остроумно! Эмилия… я ведь могу к вам так обращаться?.. Расскажите о себе немного. Я попробовал навести о вас справки по своим каналам, но, честно говоря, только запутался.

– Да, это неудивительно…

Все началось с моего прадеда, Арисимы Сэдэо. Он владел бумажным производством, дела его шли очень хорошо, и однажды он отправился в Российскую империю заключать торговые договоры. С ним поехал его сын Кеиити. Там, в далекой и чужой стране, Кеиити встретил дочь российского купца. Ту, что потом стала моей бабушкой.

Он наотрез отказался возвращаться без нее. Говорил, что не может оставить ее там, что не сможет без нее жить. Но отец и будущий тесть уговорили его проверить чувства временем. Три года они писали друг другу письма на смеси русского, японского, английского и немецкого, не желая доверяться переводчику. Три года ждали. И вот, несмотря на нарастающую напряженность между Россией и Японией, дедушка все-таки вернулся за ней. А бабушка привезла с собой сюда, в Японию, икону Николая Чудотворца и самовар. Тетя Кеико рассказывала, что соседские ребятишки сбегались посмотреть на белокурую девушку – для них это было в диковинку. Впрочем, любопытствовали и взрослые, хотя и более сдержанно…

Бабушка быстро освоилась: научилась готовить местные блюда, но по субботам неизменно пекла блины. Это было счастливое время. У них родилось трое детей: мой отец и две его сестры. А потом началась война. Бабушку с детьми отправили обратно в Россию, а дедушка остался и погиб на войне как японский подданный. В Санкт-Петербурге бабушка растила детей одна. Тетя Кеико, потеряв в этой войне не только брата, но и мужа, тоже воспитывала сына Изаму в одиночку. Повзрослев, отец уехал в Европу: не принял революцию. Бабушка за ним не последовала, как и две ее дочери – им было всего по четырнадцать лет. Отец обосновался в Праге и основал газету для эмигрантов, и там же встретил мою мать, наполовину немку, которая переводила его статьи на немецкий.

Я родилась прямо в комнате над помещением с печатными станками. Мое детство пахло типографской краской – этот запах был повсюду, впитывался в одежду, казался чем-то родным. А потом, когда я поступила на службу в «Дземон», краской стала пахнуть уже моя взрослая жизнь. Только вот когда я впервые вдохнула этот запах в редакции, то разрыдалась. Господин Иноуэ, мой начальник, тогда подумал, что это я от страха. Хотя я и правда тогда очень боялась и его, и других работников… и вообще, наверное, всех. Конечно, кроме тети Кеико, Кадзуро и его семьи. Кадзуро – это мой лучший друг и ближайший сосед, тот молодой человек, что в очках.

Так вот… когда мне исполнилось восемь, германские войска пересекли границу Чехословакии. Отец сразу понял: война не просто приближается, она уже здесь. Он решил, что мне будет безопаснее в Японии, и попросил дядю Изаму забрать меня. Киото казался ему надежным местом. В каком-то смысле он оказался прав: война пришла и сюда, но наш город все же не бомбили. Так я и выросла вдали от родителей. А об их судьбе узнала только много лет спустя: они погибли в Маньчжурии через несколько месяцев после того, как мы расстались.

– Значит, у вас в Ленинграде остались бабка и две тетки? – Никитин принял чуть более расслабленную позу и немного вытянул ноги, а голос его потеплел. – И что же… вы искали их?

– Нет, я боюсь навлечь на себя какие-нибудь проблемы.

– Хотите, я поищу?

– Нет. Пока не кончилась война[14], не думаю, что это хорошее решение. Зачем я это говорю? Ведь вы лучше меня понимаете… кем бы вы ни были на самом деле, – сказала я и перевела тему. – Давайте лучше поговорим о пропавших людях.

Никитин рассеянно покивал, глядя на пол, а потом поднял на меня глаза и сказал:

– Ну, говорите. Я-то и не обещал вам ничего рассказать.

Я была готова к такому повороту, хоть и надеялась, что он не случится. Я не собиралась хитрить с человеком вдвое старше себя, тем более если он военный или даже разведчик: это было бы очень наивно. Но попробовать узнать хоть что-то сверх того, что я уже прочла, я все-таки могла.

– Почему сразу «рассказать»? Я предложила просто поговорить. Тем более вы ведь даже не специалист.

Никитин немного наклонился на стуле так, что его лицо попало в круг света от лампы.

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы геолог, а не этнограф. По крайней мере, так вы записались в книге, которая лежит в приемной.

– А, это. Да, я геолог. В основном изучаю активность Комагатаке и других вулканов. Но, как вы сами сказали, времена сейчас непростые, и советских специалистов на ваших островах почти нет. Так что, когда мои коллеги-этнографы узнали про кайгалтов, они попросили меня отложить свою работу и приехать сюда – разобраться, что к чему. Мы как прогрессивное государство поддерживаем сохранение культуры и традиционного образа жизни малых народов, так что не могли этим не заинтересоваться. Но получать разрешение на въезд и работу для этнографов было бы слишком долго и хлопотно – да и вдруг оказалось бы, что дело пустяковое. Вот и отправили меня, – закончил Никитин.

– А знаете, я ведь попала сюда примерно так же. Расследование сначала хотели поручить опытному редактору, но потом начальник решил, что дело не стоит… как это по-русски?.. что-то про монетку…

Никитин засмеялся и подсказал:

– Ломаного гроша не стоит.

– Да, спасибо… и что, может быть, тут какая-то бюрократическая ошибка или вроде того. Вот и отправили меня. – Я повторила эту фразу за Никитиным в надежде, что она поможет укрепить его симпатию ко мне. – Ведь в редакции я нахожусь на положении худшем, чем любой малый народ. Считают – впрочем, это правда, – что я просто дочь племянника тети Кеико «от какой-то немки». О том, что у обоих родителей половина русской крови, известно Кадзуро и его семье. Ну а с недавних пор и второму молодому человеку, что приехал со мной. Его имя Хидэо.

Пока я говорила, Никитин разглядывал комнату, но я понимала, что он внимательно слушает меня. Вдохновленная этим, я продолжила:

– Видите, как у нас много общего. Оба мы здесь не на своем месте: вас оторвали от ваших вулканов, меня – от газетной рутины. Может, поэтому и стоит объединить усилия? Что, если тут не пустяк? Тогда мои заметки пригодятся вашим этнографам. И наоборот – ваши наблюдения помогут мне найти рыбаков. Мы ведь оба за простых людей, за то, чтобы сохранить их культуру. Вот эти каигату, или, по-вашему, кайгалты… они же живые люди, Владимир Галактионович. Рыбачили, семьи кормили, делали такие красивые вещи. Сотня человек исчезла, а никому, кроме нас, и дела нет.

– Мне кажется, Эмилия, вы не очень хорошо понимаете, во что ввязались. Лучше бы вам вернуться в ваш безопасный Киото под опеку тетушки. Не думайте, я не насмехаюсь. Я вам сочувствую и совершенно не хотел бы оказаться на вашем месте. Но здесь вам будут мешать те, кто должен помогать. Конечно, я от души желаю, чтобы эти рыбаки нашлись живыми и здоровыми. Но вы не представляете, с кем связались.

Никитин встал и начал ходить по комнате.

– Могу предложить сделку, – наконец сказал он. – Пообещайте, что дадите знать, если встретите человека без фаланги на пальце руки. Взамен авансом я сообщаю вам, что он опасен. Это более ценная информация, чем может показаться: она сохранит вам жизнь.

Опасный человек, о котором говорил Никитин, вызывал массу новых вопросов. Я попыталась убедить геолога, что мы оба выиграем, если расскажем друг другу все.

– А что интересного вы мне можете сообщить?

Говорить о том, что мы увидели в поселке, я не хотела. По крайней мере, сразу. Никитин совершенно точно там не бывал, ведь даже до моей комнаты он смог дойти без своего соглядатая только тогда, когда тот уснул. Пытаясь выторговать что-то интересное подешевле, я начала с верований каигату, но Никитин меня перебил:

– Это все мне известно. Может быть, даже лучше, чем вам. И информацию такого рода, кстати, я вам могу дать совершенно безвозмездно. Двадцатого утром я уезжаю в Хакодате. Если хотите, вышлю оттуда переснятые материалы на русском языке. Этого добра сколько угодно – сидите изучайте у себя в редакции, только не лезьте в опасные места. Я вижу, девушка вы хорошая. Жаль, что вас занесло сюда. И еще больше будет жаль, если вы пострадаете.

– Почему вы вообще думаете, что это опасно?

Никитин взял долгую паузу.

– Если повезет, вы встретите женщину по имени Окамото Сатоми. Она, видимо, нашла кое-что интересное. Мы должны были встретиться лично, но не сложилось. На случай, если вам удастся с ней поговорить: окажите услугу, расскажите мне все, что она сообщит, и я обещаю поделиться соображениями насчет сказанного. Я не скрываю ничего, лишь бы урвать себе славу сыщика, не думайте. Но почти все, что я знаю про исчезновение кайгалтов, затрагивает другое дело. О нем я не могу говорить.

– Кто это – Окамото Сатоми? Где ее найти?

– Точно не знаю. Но если вы все-таки будете продолжать расследование, то рано или поздно выйдете на нее, живую или мертвую. Если она жива и захочет с вами говорить, спросите ее, что ей удалось узнать и чего ей это стоило. А еще лучше послушайте меня и уезжайте отсюда. Этнографических материалов я вам вышлю с лихвой: хватит и на целую книгу, и даже, наверное, на повышение в вашей редакции.

Никитин ушел. Я заперла дверь, легла в постель и провела несколько бессонных часов, размышляя над разговором. Сокрушительным поражением его нельзя было назвать: все-таки я узнала имя женщины, которой удалось что-то раскопать по делу каигату. Но вопросов как будто стало больше.

* * *

Утром, умываясь и одеваясь, я пыталась убедить себя, что не стоит так себя корить: мой собеседник был слишком сильным противником. Но, немного успокоившись, я тут же вновь начинала ругать себя – ведь изначально у меня было куда более выгодное положение, я знала больше, чем он. Так можно было, наверное, обменяться еще какой-то информацией? В конце концов настроение у меня окончательно испортилось, и к завтраку я спустилась в совершенно мрачном расположении духа.

В общем зале оказалось неожиданно уютно. За окном еще царили утренние сумерки, но в зале горели небольшие лампы, от их мягкого света становилось чуть теплее. За столом сидел один Мацумото. Видимо, поднялся пораньше по делам, но из-за бури не мог никуда уехать и теперь просто коротал время за чаем.

Я села за соседний столик.

– Доброе утро, господин Мацумото.

– Доброе утро. Как ваши дела?

– Могло быть хуже, могло быть лучше, – сказала я. – А у вас здесь, конечно, нет никакой библиотеки?

– К сожалению, нет. – Хозяин гостиницы допил чай и сделал официантке знак, чтобы она принесла еще. – А вы заскучали, да?

– Я не рассчитывала, что будет такая метель, и успела прикончить все книги, которые привезла с собой. Пожалуй, теперь придется выйти в непогоду, чтобы продолжить расспросы в поселке.

Мацумото помолчал, а потом спросил:

– Вы играете во что-нибудь?

– В го, – ответила я и добавила не без гордости: – И даже вроде бы неплохо.

– А в маджонг?

– Нет. Но мои друзья играют немного. Хидэо до прошлого года работал в баре, где были такие игры[15].

– А не захотят ли ваши друзья сыграть? Вы можете, если хотите, просто посмотреть.

Я удивилась:

– Здесь?

Мацумото кивнул.

– Здесь, прямо в здании. Так что, если будет желание, подойдите ко мне после ужина.

Хозяин допил чай и ушел, а мне как раз принесли мою чашку, когда в зал спустились Кадзуро и Хидэо. Почти одновременно с ними появились два незнакомых молодых человека и устроились в углу. Мы не слышали, о чем они говорят, поэтому подумали, что тоже можем пообщаться вполголоса и не быть услышанными.

– Ну, как твой вчерашний разговор? – спросил Кадзуро.

– Скорее безуспешно. Я рассчитывала, что мы найдем общий язык, но мне не удалось узнать почти ничего. Только одно имя – Окамото Сатоми. Это женщина, с которой Никитин якобы должен был встретиться. Как я поняла, она хотела рассказать ему что-то, что ей удалось узнать про каигату. Что именно – он не знает, потому что они так и не встретились.

– Ну, это уже кое-что, – сказал Кадзуро, а Хидэо уточнил:

– А вы ему что рассказали, Эмико?

Я быстро перебрала в голове наш разговор и с удивлением поняла, что не рассказала ему ничего по сути дела. Почти все, что я говорила, касалось только меня лично, но там не было ничего о пропавших рыбаках.

– То есть, – сказал Кадзуро, – ты заморочила этого геолога и узнала больше, чем рассказала, но сама этого не поняла.

– Да, получается, так.

– Большая польза получается от того, что ты такая болтливая! – Кадзуро принял тарелку от официантки. – Какая же здесь вкусная еда! Если бы не трудности с транспортом, я, может, здесь и остался бы.

– Я-то болтливая? Тут и поболтливее меня есть, – сказала я. Кадзуро не понял, о чем я, но Хидэо посмотрел на меня укоризненно. Распогодиться сегодня не обещало, а это означало, что с Чисако он сможет увидеться только завтра. – Мацумото предлагает после ужина сыграть в маджонг. Я не играю, но сказала, что предложу вам.

Кадзуро закивал:

– Очень хорошо, я не играл уже с полгода. Но куда мы поедем по такой погоде?

– Никуда не нужно ехать: он сказал, что помещение прямо здесь.

Хидэо понизил голос еще больше, хотя мы и так говорили совсем тихо:

– Мацумото ночью после приезда помогал нам сделать перестановку в комнате и между делом засучил рукава для удобства. Я-то тогда подумал, что ошибся… но, видимо, у него действительно на руках татуировки[16].

Интуитивно я чувствовала, что Мацумото – человек непростой. А татуировки многое проясняли – и знакомство с господином Мурао, и то, с каким доверием он относился к нам троим, хотя почти нас не знал. Видимо, в этой среде за кого угодно не ручались. Становилось понятным и то, как гостиница окупалась в таком глухом месте. Скорее всего, Мацумото получал доход с этих подпольных, в прямом смысле слова, игр.

Несмотря на то что за прошедшие сутки я почти ничего не узнала, отчет мне все-таки следовало написать.

17 марта

Добрый день, господин Иноуэ.

Здесь еще продолжается весенняя метель, непривычная для нас, но обычная для этих мест. При этом я не могу сказать, что непогода заперла меня в гостинице и не позволила продолжить расследование.

В предыдущем письме, как вы наверняка помните, был постскриптум с небольшой этнографической справкой о народе каигату. Вчера у меня не было возможности подробно описать, откуда я получила эти сведения, однако сегодня я исправляюсь. Дело в том, что здесь проживает один русский господин, который называет себя геологом; он говорит, что работает в Хакодате и изучает вулканы в прилегающей местности. По его словам, советские коллеги-этнографы, узнав об исчезновении каигату (они называют их кайгалты), заинтересовались этим – исключительно в научном смысле – и попросили его приехать, чтобы узнать что-нибудь на месте. И сведения, которые я вчера изложила, я прочитала в его записях, так как он оставил их среди журналов для гостей – якобы случайно. Вам наверняка, как и мне, это кажется странным, но я пока не могу найти объяснения тому, что там делали эти записи.

Я сумела встретиться с этим господином и пообщаться с ним без переводчика, человека по имени Симидзу Симура. Подозреваю, что тот и сам военный и поэтому приставлен к советскому ученому, который путешествует по стране. Конечно, мне не удалось выяснить очень уж много, так как он, по всей видимости, тоже не простой геолог, однако он все равно сообщил мне важную деталь: по делу об исчезновении каигаиту что-то нашла некая Окамото Сатоми. Пока мне неизвестно, что это за женщина и зачем ей копаться в этом деле, но есть вероятность, что она живет в этой гостинице или собирается сюда приехать. Разумеется, я постараюсь пообщаться с ней, если мне удастся понять, кто это.

Запечатав письмо, я подумала, что забыла написать о чем-то важном из разговора с геологом. Но о чем? Я так и не смогла вспомнить и решила, что сделаю ремарку в следующем письме. Пока же я отнесла конверт вниз и отдала Миэко вместе с новой телеграммой для тети.

На обед Кадзуро спустился с книгой, купленной в Токио.

– Смотрите. Дочитал до интересного момента. – Он раскрыл книгу там, где заложил ее пальцем, и дал мне прочитать.

Садзаэ-они – морские обакэ, существа, рожденные из глубин, облик которых таит обманчивую двойственность. В воде это чудовищная раковина, исполинская и уродливая, покрытая водорослями; щупальца этого демона тянутся к лодкам и неосторожного рыбака могут утащить на дно. Но стоит обакэ выйти на сушу, как он становится женщиной неземной красоты: с кожей, светящейся, как лунный камень, с волосами, развевающимися, словно морская тина. В таком виде демон способен очаровать любого смертного, заманить в сети своей хитрости.

Фольклорные источники указывают, что садзаэ-они возникают из морских улиток (чаще всего вида Turbo), достигших тридцатилетия, либо из душ утонувших девушек, особенно если те гибнут из-за любви. Согласно поверьям, в ясные ночи садзаэ-они поднимаются на поверхность воды и исполняют печальную песню.

Особенное почитание садзаэ-они наблюдается среди народа каигату, проживающего в прибрежных районах Хоккайдо. В их культуре они считаются покровителями моря, обеспечивающими улов и приносящими к берегам раковины для инкрустаций. Из суеверных соображений каигату избегают называть ее имя, предпочитая говорить «бабушка» или «бабка», – из чего косвенно следует, что они имеют в виду всегда какую-то определенную садзаэ-они.

Садзаэ-они! Действительно, Танабэ говорил о ней…

На ужине я сделала Мацумото знак, что мы хотим поиграть в маджонг, он кивнул, а после ужина сам подошел к нам:

– Идите сюда.

Мы последовали за ним к лестнице, ведущей на второй этаж. Но, к моему удивлению, он не повел нас наверх, а отпер дверь под лестницей. Я замечала ее раньше, но думала, что там просто кладовая. Однако за дверью мы увидели ступени, ведущие вниз, в подвал. Уже отсюда было видно мягкое желтое свечение, но разглядеть что-нибудь еще мешала тяжелая красная портьера.

Мацумото посторонился, пропуская меня вперед.

– Осторожнее, лестница очень крутая.

Я спустилась, крепко держась за поручень, отодвинула портьеру и вошла в подвал.

Помещение оказалось меньше, чем я ожидала, – здесь было, может быть, сорок или сорок пять татами[17]. Но, окинув взглядом пространство, я поняла, что за тяжелыми портьерами по бокам скрываются другие комнаты. В воздухе смешались запахи угля и чего-то пряного, видимо табачного дыма, который годами въедался в стены. Здесь было чисто, но обстановка оставалась скромной, почти аскетичной: две угольные печи, три игральных стола в центре с грубо сколоченными деревянными стульями и длинный стол в углу. Судя по всему, он предназначался для зрителей – вокруг стояли несколько плюшевых кресел, а рядом громоздились ящики с бутылками.

На кирпичных стенах висели пожелтевшие от времени пропагандистские плакаты военных лет. Один с карикатурной точностью изображал Рузвельта в виде демона они[18] с выпученными глазами и оскаленными зубами. На другом был Черчилль в том же образе, но с горящими рогами и когтистыми пальцами. Краска потускнела, но даже так лица союзных лидеров выглядели зловеще, особенно в этом полутемном подвале.

С потолка над каждым игральным столом свисали тусклые желтые лампочки. Их слабого света еле хватало, чтобы разогнать темноту.

Мацумото спустился следом за мной.

– Я могу тут осмотреться?

– Конечно, хотя смотреть тут особо не на что. – Он пожал плечами и исчез за одной из портьер. Уже из другого помещения донесся его голос: – Найдите себе местечко в углу, а я сейчас велю затопить печи, и здесь станет теплее.

Тепло здесь действительно было необходимо: если на первом этаже гостиницы еще можно было согреться горячей едой и напитками, то здесь, в подвале, сырость пробиралась под одежду. Я заглянула за другие портьеры: в соседних комнатах находились такие же игорные залы, только еще теснее, без мест для отдыха. Столы здесь были более старыми, кое-где на них виднелись следы от сигарет.

Следом за нами спустились Кадзуро и Хидэо. Мацумото, наоборот, поднялся и скоро прислал пожилого мужчину, который занялся печами. Несмотря на возраст, он двигался ловко, с уверенностью, присущей людям, привыкшим к ежедневным обязанностям по хозяйству. Имени его я не знала, но вспомнила, что дважды видела из окна: он расчищал снег перед гостиницей.

Я устроилась в уголке и стала наблюдать за прибывающими людьми. В следующие полчаса в помещение спустилась пара моего возраста, двое молодых людей, которых мы видели на завтраке, четверо пожилых и мужчина с женщиной, оба средних лет.

Становилось теплее. Кадзуро и Хидэо сели за стол с молодой парой, Мацумото и один из пожилых гостей – с мужчиной и женщиной, что были постарше, к троим пожилым мужчинам подсел один из молодых, а тот, которому не досталось партнеров, сел ждать следующей раздачи.

– Выпьете что-нибудь? – спросил старик. Он, конечно, не играл, а приглядывал за печами, вытряхивал пепельницы и приносил сверху выпивку, если нужной здесь не находилось. – Хотите, я принесу вам горячего чаю?

– Да, спасибо.

Мне было одновременно и скучно, потому что я не играла, и любопытно, потому что я никогда не бывала в такой обстановке. Было тихо – игроки почти не переговаривались, только еле слышно постукивали тайлы[19]. Старик принес мне чай и сел немного поодаль, но я сама подвинулась к нему и тихо спросила:

– Простите, как вас зовут?

– Юкити.

– А фамилия? Господин…

– Просто Юкити.

– А вы давно здесь работаете?

– Да уж лет двадцать.

– И всех этих людей знаете? Ведь в таком заведении, наверное, все игроки постоянные?

– Точно, почти всех знаю. Вон тот мужчина моего возраста, что играет с господином Мацумото, – это господин Таока из Асахикавы, управляющий железнодорожной компанией. Другой мужчина за их столом – чиновник префектурального управления Хаясика Гэндзиро, страстный и очень хороший игрок. Он здесь не живет, но приезжает поиграть иногда. Женщину за их столом я не знаю, может быть, господин чиновник приехал с подругой?.. Юношу, который сидит в углу и не играет, я тоже не знаю, хотя видел его наверху на обеде… Три других господина, которые приехали из Асахикавы, тоже работают в железнодорожном управлении, как и господин Таока; юноша, что сидит с ними за столом, – это Итиносе Тораюки, знакомый господина чиновника. Так… Юная пара, которая играет с вашими друзьями, – это сын друга господина Мацумото и его невеста…

Мы еще немного поговорили со стариком, но потом он извинился – ему нужно было встретить гостей, которые пришли поиграть в карты. Он ушел, и через несколько минут я услышала, как хлопнула дверь под лестницей. В помещение вошли новые посетители: две женщины и трое мужчин. Не задерживаясь, они скрылись за красными портьерами. Юкити сновал туда-сюда, принося гостям напитки. В воздухе становилось больше табачного дыма, а разговоры постепенно оживлялись. Люди выпивали, кто был незнаком – знакомились и, похоже, чувствовали себя все свободнее.

Быстрее всех закончили игру за столом, где сидели Хидэо и Кадзуро. Они встали, поблагодарили партнеров и подсели ко мне. За игральным столом их сменил юноша, который в углу ждал своей очереди. Они с молодой парой начали дожидаться, пока кто-нибудь еще не закончит свою партию и не присоединится к ним. Девушка, поймав мой взгляд, улыбнулась и показала на свободный стул, но я, тоже улыбнувшись, жестами отказалась от игры и поблагодарила за приглашение.

– Ну как тебе? – спросил Кадзуро.

– Во всяком случае, лучше, чем сидеть в комнате, – ответила я.

– Это верно. Однако хорошо бы метель кончилась. – Кадзуро покрутил головой, видимо ожидая, что увидит где-нибудь под потолком хотя бы крошечное окно. Но подвал, по моим расчетам, целиком находился под землей. – Ведь надо бы и делом успеть заняться, а то мне через два дня надо будет уехать в Хакодате.

– Надолго ты? Нам, может быть, придется походить поспрашивать тут без тебя, – сказал Хидэо.

К нам подошел Юкити с напитками. Мои друзья взяли по пиву, а я попросила еще чаю. Кадзуро сказал, что уедет буквально на пару дней, и попросил Хидэо не оставлять меня одну.

– А то ведь, если ты слишком увлечешься своей подружкой, Эмико обидится и непременно пойдет продолжать расследование сама…

Хидэо уже открыл рот, чтобы ответить, и я тоже собиралась возразить, но произошло что-то странное. Сначала я почувствовала едва заметное движение самой комнаты, будто в ней дрогнул воздух. Лампы на потолке качнулись, отчего по стенам заметались тени, а в ящиках задрожали бутылки. Сверху донесся глухой удар, будто что-то тяжелое рухнуло на пол в верхних комнатах.

– Землетрясение, – спокойно сказал Хидэо. Он добавил что-то еще, но слова утонули в шуме нового толчка.

Из-за портьер вышли игроки в карты. Большинство, похоже, уже переживали землетрясения, но для меня это не делало происходящее менее страшным.

Молодая пара, с которой играли Кадзуро и Хидэо, вскочила и направилась к лестнице.

– Не поднимайтесь, пока не закончатся толчки! – громко сказал Мацумото, не отрывая взгляда от своих тайлов.

Но их это не остановило. Вслед за юношей и девушкой бросились две женщины, что играли в карты, а затем и пожилые господа из железнодорожного управления.

– Да оставайтесь же тут, черт возьми! – Мацумото наконец оставил игру в покое, поднялся из-за стола и шагнул к выходу, пытаясь остановить железнодорожников. Те замерли, но женщины уже исчезли за портьерой.

В этот момент подвал снова содрогнулся. Лампы вспыхнули, замигали, и что-то тяжелое обрушилось за портьерой. Тут же сорвалась и сама ткань, а вместе с ней в помещение посыпались каменные обломки в плотном облаке пыли.

Свет погас.