Наутро я сходила на почту к самому ее открытию, и вовремя. Когда я вернулась, в дом семейства Тиба уже приехал Канда. Был здесь и господин Мацумото.

– Скажите… – начала я вместо приветствия.

– Да-да, мы всех нашли, госпожа Арисима! – ответил Канда. – Все они действительно находились в одном из бункеров – без воды и еды, но все-таки меньше суток, что не так страшно… Всем сейчас оказывают помощь в Моккабэцу, а с теми, кто чувствует себя лучше, общаются Юн и госпожа Сугино. Двух женщин с детьми, которые жили здесь, тоже отвезли туда. У них там мужья – оба, к счастью, остались живы после всех этих событий. Бункер действительно охранял Сугимура, работник с почты Моккабэцу, – вы оказались абсолютно правы. Итак… вы готовы ехать с нами?

– Разумеется, только подождите нас несколько минут.

Канда ушел в машину, а я хотела идти переодеваться, но Мацумото остановил меня.

– Я утром говорил с одним человеком и теперь знаю, какая связь между брошенным ловецким судном и Манхом. Послушайте, если у вас есть пять минут.

Был такой человек – Тэраока Кохэку. Когда-то он торговал на черном рынке, занимался контрабандой и знал, как проворачивать темные дела. Перед войной он наладил схему перевозки людей – японцев, корейцев, китайцев, даже русских – на рыболовецкие суда в Южно-Китайском море. Он тогда ходил на том таиландском сейнере. Потом один из рейсов пошел наперекосяк. Среди пленников оказался опытный моряк, который поднял бунт; завязалась борьба, судно повредили, капитана и часть команды убили. Выжившие привели корабль в залив, где вы его нашли, и бросили на мели. Тэраоке удалось бежать.

Конечно, здесь его начали искать. Тогда он подался в Таиланд, где и познакомился с Рунгсири. Манх выслушал его историю и сразу понял, в чем были ошибки. Тэраока слишком рисковал: нанимал случайных капитанов-авантюристов, не обеспечивал охрану на судне, тела погибших просто выбрасывал за борт или даже на берегу, водил суда слишком близко к патрулям, часто заходил в одни и те же порты. В какой-то момент из-за всего этого к нему стали присматриваться, поэтому, когда случился тот инцидент на судне, у властей сложилась мозаика, и путь в Японию ему был заказан.

Манх же действовал иначе. Он работал с профессиональными контрабандистами, а не с искателями приключений. Усилил охрану, а пленников морил голодом, чтобы никто не мог сопротивляться. Вместо того чтобы просто убивать ненужных людей, он продавал их дешевле. Варьировал маршруты, использовал разные суда, делал перевалочные пункты в местах, где можно было подкупить власти.

Тэраока поставил все на удачу и проиграл – а вот Манх, пользуясь его опытом, выстроил систему, которая работала без сбоев. Так что судно, которое вы нашли, все же связано с Манхом… хотя и косвенно.

– Как вам удалось вызнать столько полезного? – спросила я и тут же пожалела. Наверное, не стоило спрашивать об этом у человека, связанного с криминалом.

Но Мацумото удивил меня.

– А, здесь все просто. Я знаком с владельцами нескольких рыбопромысловых компаний, которые не пользуются услугами таких, как Тэраока и Рунгсири. Им только в радость утопить конкурентов – тех, кто использует рабский труд. И если для этого им надо рассказать все, что они знают о работорговцах, они это делают. Особенно если не нужно напрямую общаться для этого с полицией.

– Понятно. Я вам очень благодарна, господин Мацумото. А вы сами… как себя чувствуете? Ну, после того, что узнали о Хаясике? Мне очень жаль, что с вашим другом произошло такое, – сказала я.

– Гэндзиро был по-своему хорошим человеком, но заигрался. Не знаю, что вам расскажет полиция, но, если она вызнала достаточно, вы поймете, о чем я. А теперь собирайтесь. Вас, наверное, заждался господин полицейский.

В госпитале царила суета. Врачи спешили от койки к койке, местные приносили теплые вещи и еду. Рыбаки, несмотря на пережитое, держались стойко. Одни молча лежали под одеялами, другие пили чай, третьи рассказывали журналистам, как их удерживали в хибарах на беспокойной воде Колокольной бухты – и как каждое утро начиналось с мысли, что именно сегодня с ними случится что-то страшное.

Я осторожно задавала вопросы и записывала ответы. Эти истории были больше чем просто материал для статьи – за ними скрывалась судьба целого народа. Мне важно было понять, как возможно похитить сотню человек и заставить их работать так, чтобы никто не заметил. Впереди ждали недели работы, но главное уже было ясно: теперь их голоса услышит вся страна.

Наконец мы вышли во двор, где играли дети, и увидели среди них Нобуми. За детьми приглядывали женщины, и Кадзуро отдал снимок его матери, госпоже Ниваре.

– А когда вы напишете книгу? – спросил Нобуми.

Мияко, который стоял рядом, удивился:

– Вы пишете книгу?

– Пока нет, – ответила я. – Но этот малыш подал мне замечательную идею: написать книгу об их народе. И, видимо, в материале у меня не будет недостатка. У каигату богатая история и культура, а о событиях последних недель можно написать отдельный роман… вернее, о нашей стране сквозь призму жизни их народа.

Мияко покивал одобрительно:

– Как же будет называться книга?

– Пока не знаю. Впрочем, точно как-нибудь просто и изящно, чтобы сразу было ясно: это рассказ о каигату…

– Значит, «Каигату моногатари», да? Хорошее название![34]

Впрочем, до книги было еще далеко: как минимум впереди было выяснение всех деталей дела, допросы, многие часы в архивах, переписки с местными жителями… и, конечно, нужно было прежде сделать хороший материал для «Дземон» и закончить роман, который мы писали с господином Мурао. Но я была рада: наконец-то у меня появились действительно интересные планы на жизнь!

К нам подошел Канда:

– Вы закончили беседы с рыбаками?

– Да.

– Тогда подходите в столовую при госпитале минут через десять. Я попросил сделать нам чай и небольшое угощение. Предлагаю, прежде чем вы уедете, посидеть вместе и проговорить все события дела от начала и до конца. Это поможет и нам в расследовании, и вам с Мияко в вашей работе. Кстати, как вы будете делить сюжет?

– Я думаю, никакого конфликта у нас с господином Мияко нет. Он напишет в криминальную колонку о том, что случилось с каигату за последние полгода, и упомянет, что позже в «Дземон» выйдет подробный материал этнографического характера, хотя и затрагивающий последние события. Ну а я, в свою очередь, сошлюсь в своем материале на колонку господина Мияко в «Хоккайдо Симбун».

Мияко поддержал мою идею и остался с Кандой на перекур, а мы с Кадзуро пошли в столовую. Хидэо, Чисако и врач Танабэ были уже там.

– Кто будет рассказывать? – спросила я, когда все собрались.

– Я рассчитывал, что это будете вы, – сказал Канда. – Что-то мне подсказывает, что у вас больше сведений, чем у полиции. Но я буду дополнять ваш рассказ.

Я тут же подумала, что мне надо будет как-то избежать упоминаний Никитина. Канда все-таки был полицейским, и мне не следовало говорить при нем, что я обменивалась документами с враждебной страной.

– Ну хорошо… я начну, пожалуй, в порядке хронологии событий, а не расследования. Осенью прошлого года в поселке Хокуторан, где жили каигату, сошел сель. Погибло несколько человек, в основном молодых мужчин. На место происшествия приехал чиновник из префектуры, господин Хаясика Гэндзиро, а также его помощники: видимо, полицейский Тораюки Итиносе и кто-то из работников почты – или Инагаки Тоно, или Сугимура…

– Кэнъити, – подсказал Канда.

– Спасибо. Хаясика давно ссорился со старостой поселка Минару: хотел, чтобы каигату продавали инкрустации через него и теряли на этом деньги. Он, может быть, побаивался прямо давить на Минару, потому что у того были сведения о незаконной вырубке в горах, которая в итоге и спровоцировала сель…

– Какой подлец этот Хаясика! – сказала Чисако. – Он, получается, виновен и в вымогательстве, и в браконьерстве, и в контрабанде, и в работорговле?!

– Дело сложнее, чем кажется, – ответил Канда. – Конечно, за одну ночь допросов мы не смогли выяснить всего, но, если верить Тораюки, Хаясика не брал себе ничего из добытого преступным путем. И тут я склонен ему верить: за Хаясикой я наблюдал давно. Мои подозрения успокаивало то, что сам-то он не шиковал. Хотя теперь я понимаю, что он просто направлял деньги в другое русло, а не на личные нужды.

После войны страна лежала в руинах: промышленность разрушена, денег не было, и главное – все зависело от американцев. Йены ничего не стоили, а без долларов не было ни оборудования, ни сырья, ни технологий. Но Хаясика видел в этом не только кризис, но и возможности: хотя официальная экономика была под контролем США, в тени оставалось место для роста. Он начал открывать лесозаготовки, которые на бумаге выглядели меньше, чем были на самом деле. Легально построить завод было сложно – требовались разрешения, лицензии, налоги. Но, пользуясь положением, он договаривался с местными властями, и заводы появлялись «сами собой», без бумажной волокиты. В документах значилась небольшая лесопилка, принадлежащая местному предпринимателю. Она заготавливала древесину для восстановления городов, дрова для отопления – зимой на Хоккайдо без них не выжить. На бумаге это был скромный бизнес с ограниченными мощностями. Но под прикрытием велась масштабная нелегальная вырубка, включая заповедные леса и ценные породы, такие как криптомерия. Древесину отправляли в Китай, Корею, Гонконг, возможно, и в США – через коррумпированных военных. Это тщательно скрывалось, но кое-какие документы все же всплывали. Некоторые из них удалось добыть Окамото Сатоми: счета, заявления… Лес шел в дело, а люди получали работу.

Но одного леса было мало. Тогда Хаясика занялся предметами искусства: курильницы, гравюры, кондо[35], керамика, мокуте[36], сайдзику[37], маски Но[38] и Бугаку[39] – все это вывозилось за границу и продавалось за валюту. Его логика была проста: лучше пустить эти деньги на восстановление фабрик, не подконтрольных американцам, чем отдать реликвии бесплатно. Тораюки на допросе передал его слова так: «Культура важна, но экономика важнее. Встанем на ноги – создадим новые ценности».

Я вспомнила слова Мацумото: «Кое-кто считает, что бумажные дела – это лишняя обуза, а жить как-то надо». Вот почему он обошел эту тему: наверняка знал, что его друг Хаясика держит такие предприятия.

– Я не оправдываю его, – сказал Канда. – Но Хаясика не был однозначным злодеем. Хотя, как вы правильно заметили, госпожа Сугино, разнообразие его преступлений было беспрецедентным. Просто он был одним из тех, кто считал, что Япония выживет благодаря не бюрократам, а черному рынку и подпольным сделкам.

Я продолжила:

– В какой-то момент Хаясика решил вывезти людей из Хокуторана под видом эвакуации, но на самом деле отправил их в Колокольную бухту, устроив там что-то вроде трудового лагеря на воде. Судя по его разговору, который мы подслушали, он хотел продать их Манху, но что-то пошло не так…

Канда покачал головой:

– Не совсем. Продавать целый народ, тем более стариков, женщин и детей, он не собирался. Но с Минару у него были проблемы. Когда сошел сель и люди Хаясики убили старосту, он запаниковал и приказал вывезти всех, надеясь, что теперь-то Манх заберет их хотя бы за бесценок. Но в живых почти не осталось молодых и здоровых мужчин, а других Манх брать не хотел. Сказал – пусть Хаясика разбирается сам.

– Поэтому ему пришлось держать их в Колокольной бухте, – добавила я. – Повезло, что там было старое рыбацкое поселение, которое он срочно отремонтировал и оградил колючей проволокой. Благодаря своему положению он запретил расследования и пустил слух, что в Хокуторане вспышка холеры. Все поверили – кроме госпожи Сугино.

Чисако улыбнулась и опустила глаза.

– Хаясика полгода уговаривал Манха решить проблему и все снижал цену, – продолжил Канда. – По-видимому, он был в ужасе. Одно дело – экономические махинации, совсем другое – держать в плену живых людей. Конечно, после гибели старосты им пришлось работать на него, занимаясь инкрустацией, но это едва покрывало расходы на содержание. В конце концов Манх согласился «помочь», но не купив людей, а наоборот – потребовав с Хаясики приличную сумму. А личных денег у него, кажется, и правда не было: пришлось вытаскивать их из лесозаготовительного бизнеса. За эту сумму Манх поднял старые связи и договорился отправить людей на каучуковые плантации, хотя такой труд уже не приносил больших денег. Что он собирался делать со стариками и детьми, мы не знаем. Но догадаться несложно.

Теперь снова подхватила я:

– После того как людей вывезли из Хокуторана, помощники Хаясики убрались там и скрыли, как могли, факт схода селевого потока. Причем, видимо, кто-то из них возвращался туда, чтобы замыть следы крови в доме старосты, забыл ключ, но поленился возвращаться за ним – и просто вскрыл замок.

– Да, это был Сугимура, – сказал Канда. – Тот работник почты из Моккабэцу, который разорвал конверт на вашем письме, прочитал его и выбросил. Именно поэтому оно не дошло до вашего начальника.

– Понятно. Да, я подозревала, что так оно и было. Так вот, когда людей вывезли в наспех обустроенную Колокольную бухту, возникла проблема в лице двух рожениц – Нивары Мари и Нэмуры Ринно. По поверьям каигату, родившая женщина не должна приближаться к снастям и даже смотреть на них, поэтому обычно молодых матерей с младенцами отселяют от воды. Хаясика, приехав как-то раз в бухту, увидел, что двух женщин поселили отдельно, и велел кому-то из охранников вывезти их. Тот, не зная, что делать, просто передал их шаману из Тайсэцугавы – Нарите Сабуро.

Канда подсказал, что этим охранником был Тораюки.

– Я не удивлена, – сказала я. – Тораюки, кажется, вообще недалекий малый, да?

– Есть такое, – кивнул полицейский. – Вообще он натворил много глупостей, в том числе в войну. Связался с работорговцами, в частности с Манхом – он, кстати, Хаясику с ним и познакомил относительно недавно. Хаясика пару раз вытаскивал Тораюки из неприятностей, и тот поэтому таскался за ним, как верный пес, панически боясь остаться без умного и влиятельного покровителя. Фаланги, кстати, он тоже лишился по глупости. Это уж он мне сегодня ночью наконец рассказал на допросе. Когда, работая надсмотрщиком на плантациях, он схватил занозу, то не шел к докторам до последнего, и в итоге пришлось часть пальца ампутировать.

– Нарита, – продолжала я, – травил женщин, что помогало поддерживать легенду о холере в Хокуторане. На самом деле он просто держал их между жизнью и смертью, опаивая этим мерзким отваром. Теперь, наверное, мы не узнаем, что он собирался в конце концов сделать – ведь нельзя было вечно держать их в таком состоянии…

– Узнаем, когда найдем и допросим Нариту, – сказал Канда.

Я открыла рот и тут же закрыла. Канда не знал, что Нариту они уже не найдут. Но выдавать Мацумото мне совсем не хотелось, так что я оставила это на совести самого Мацумото и Танабэ, который был свидетелем его конфликта с Наритой.

– Так продолжалось до весны, – продолжила я. – Пока Чисако вновь не подняла это дело, узнав, что с рыбаками не могут связаться их родные из других регионов, и написала в несколько изданий. Как я понимаю, заинтересовался только мой журнал «Дземон» и криминальная колонка господина Мияко в «Хоккайдо Симбун». Одновременно с нами сюда приехала женщина по имени Окамото Сатоми. В прошлом Манх продал ее в рабство на плантации, а здесь она узнала в Тораюки бывшего надсмотрщика. Она выяснила его контакты, вышла, видимо, на Хаясику… и тут… честно говоря, я не уверена в деталях. Господин Канда?

– Да, – подхватил он. – Мы выяснили это на допросах прошлой ночью. Окамото Сатоми была отчаянной женщиной. Она провела собственное расследование, нашла документы и поняла, что Тораюки вовлечен в новые преступные схемы, но уже под началом чиновника Хаясики Гэндзиро. Похоже, она хотела просто подобраться к нему поближе. Познакомилась с ним под каким-то предлогом… но неожиданно Хаясика заинтересовался ею и предложил завязать отношения. Насколько глубоко она успела раскопать все это дело, неизвестно и, наверное, останется тайной.

Я подумала, что Окамото действительно могла и не знать про реальную роль Хаясики в этом деле или, по крайней мере, обо всех его преступлениях.

– Окамото, – продолжал Канда, – должна была передать найденные документы кому-то. Но кому, мы пока не знаем. Это со слов Тораюки; возможно, это не так.

Я затаила дыхание. Нет, Тораюки сказал правду: Окамото Сатоми должна была встретиться с Никитиным. Мне оставалось надеяться, что этот факт так и останется тайной. Чтобы Канда не заострял на этом внимания, я подхватила:

– И так удачно совпало, что Хаясика позвал ее поиграть в маджонг в гостиницу, которую держал его старый друг Мацумото Тодзио. Там Окамото Сатоми и назначила встречу тому человеку, насколько я понимаю… Но она не рассчитывала, что Тораюки тоже окажется в том подвале. Случилось это потому, что господин Канда хотел держать в поле зрения и обоих подозреваемых, и госпожу Окамото. Но, кстати, как же Мацумото допустил вас туда? Ведь вы полицейские, а игры – это незаконно?

– Маджонг уже несколько лет, как бы это сказать… в серой зоне. Поигрывают везде, конечно, и не очень скрываются. Да и господин Мацумото не то чтобы скрывался: просто на его игры не попадали совсем уж случайные люди – играли всегда своим кругом и знакомыми этого круга. Но здесь случилась злая ирония судьбы: в подвал нас с Тораюки провел Хаясика. Они оба не знали, зачем мне туда надо, я наплел Тораюки что-то о слежке за другим человеком, и Хаясика провел нас обоих. Господин Мацумото даже не поинтересовался, кто мы такие – друзья Хаясики, и ладно. Но случилось то, что случилось, – Сатоми впервые за все время слежки за Тораюки столкнулась с ним лицом к лицу. Тот понял, что она его узнала, запаниковал и убил ее.

– Погодите, – удивилась я. – Если Тораюки знал, как выглядит Окамото Сатоми, то в моей комнате он рылся просто потому, что ему представился такой шанс, а вовсе не потому, что он перепутал меня с ней? Он ведь даже записал мое имя. Выходит, он уже в первый день знал, что я приехала сюда расследовать это дело?

– Конечно, ведь они контролировали почту и в Моккабэцу, и в Тайсэцугаве. И там, и там знали, что сюда приедете вы с друзьями. Мы с Тораюки, как и Хаясика с Окамото, успели приехать в гостиницу до метели, и у всех нас была возможность пройтись по комнатам на втором этаже.

Да, верно. Ведь и господин Иноуэ отвечал Чисако, что пришлет меня для расследования, и Томоми отправлял Мацумото телеграмму о том, что нам надо оставить две-три комнаты. Выходит, корреспонденцию читали в обоих городах с самого начала – и я только сейчас поняла, в какой же опасности мы были.

– Правда, получилось у Тораюки это убийство, как и все, за что он брался, – не очень умно, – сказала я. – Мы вычислили его, не выходя из подвала. Ну а остальное, кажется, всем известно. До вчерашнего дня каигату держали в Колокольной бухте, пока мы распутывали это дело. Когда из моих отчетов им стало ясно, что мы близки к решению загадки, их перевезли в бункер. А потом, прочитав письмо лесника, который указал Чисако на этот бункер, решили избавиться и от письма, и от самой Чисако…

– Что же, выходит… все хорошо? – спросил Хидэо. – Тораюки, Сугимура и Инагаки будут привлечены к ответственности по закону, Хаясика погиб, причем весьма глупо, но справедливо, запутавшись в снастях рыбаков, которых чуть не погубил…

– Ах да! – сказал Канда. – Забыл рассказать одну деталь. Знаете, почему Хаясика бросился бежать по помосту?

Я удивилась:

– Конечно. Он увидел меня и понял, что Чисако в бухте явно не одна…

– Совсем нет. Тораюки рассказал, что с самого утра Хаясика был не в себе – его мучил дурной сон: садзаэ-они гнала его в море, мстя за рыбаков, пока он не утонул. И этой садзаэ-они были вы, госпожа Арисима. В подвале он успел переговорить с Тораюки и узнать, что его новая женщина, госпожа Окамото Сатоми, изучала его преступные схемы и наверняка собирала какие-то документы. После эвакуации он увидел, как вы идете к машине Танабэ с папкой, понял, что в ней находится, и неприятно удивился вашей расторопности. Тогда-то он вас и запомнил.

Вот оно что! Сон вдруг стал явью – неудивительно, что он запаниковал. Я бы и сама на его месте испугалась… И тут меня словно осенило: ведь и мне вчера ночью привиделось что-то похожее, только я уже и не помнила, что именно.

– Ужасно. Чисако, но зато, видите, вам не о чем переживать: не вы способствовали гибели Хаясики, а я. Это меня он принял за садзаэ-они.

– А я уж вся извелась, госпожа Арисима! Но вы тоже не переживайте, он ведь сам виноват. Я, правда, теперь не очень понимаю, жаль мне его или нет. Господин Канда так расписал его мотивы, что чуть ли не оправдал его в моих глазах.

– Нет-нет, – сказал Канда. – Я ведь даже уточнил, что не оправдываю его. Так ведь можно договориться и до того, чтобы пожалеть Манха.

Чисако удивилась:

– А его-то почему? У него тоже были какие-то благородные мотивы?

– Совсем нет. Но он в свое время дорвался до всех удовольствий, которые дают деньги. Неразборчивые связи привели его к болезням, которые, вероятно, уже перешли в стадию неизлечимых, а еще он перепробовал все яды, которые только могут позволить себе обеспеченные люди… Так что он сам подписал себе смертный приговор. И несмотря на то что он молод, дни его, вероятно, на исходе.

– Но его все равно будут искать? – спросила я.

– Вряд ли. Он гражданин другого государства, опытный преступник… Я бы советовал вам забыть о нем. Вы могли бы его выдать, если бы никто не знал его имени, но мы все прекрасно о нем знаем, так что вы не единственный свидетель. Спите спокойно. Я уверен, что он вам больше не угрожает, особенно после возвращения в Киото.

Мы еще немного поговорили, но день уже близился к концу, и нам нужно было возвращаться в Тайсэцугаву, готовиться к отъезду.

Прощаясь, Хидэо что-то тихо обсуждал с Чисако – она то смеялась, то плакала. Я была уверена, что вскоре он либо вернется сюда, либо заберет ее в Киото.

Танабэ подошел ко мне, вернул книгу по эпидемиологии, которую я ему одолжила в день знакомства, и сказал, что был рад со мной познакомиться. Я еще раз посмотрела на Хидэо с Чисако, немного поколебалась, не зная, стоит ли предложить Танабэ обменяться адресами для переписки. Но тут он сказал:

– Теперь вынужден попрощаться. Обещал быть дома ко времени: у нас с женой сегодня семейный праздник.

Я попрощалась и села в машину Мияко. О словах Танабэ я старалась не думать и все-таки думала и думала – не переставая.

* * *

Обратная дорога до Киото далась проще. Кадзуро поздно вспомнил, что хотел брать вагон классом выше, но даже он больше не жаловался, и настроение у нас с ним было отличное. Печалился только Хидэо. Мы подбадривали его и говорили, что Чисако – прекрасная девушка и мы уверены, что у них все будет хорошо.

Самым трудным моментом возвращения домой была встреча с тетей. Я так много скрыла от нее в телеграммах, что теперь мне становилось неловко при мысли о том, сколько предстоит утаить. Это было непривычно: я никогда не обманывала ее, а теперь мне нужно было избегать множества вопросов. Я обдумала, что буду говорить, о чем умолчу, о чем расскажу лишь частично, разыграла у себя в голове все возможные диалоги с ней, но забыла об одной важной детали. И именно вопросом о ней она сразу сбила меня с толку:

– А что случилось с твоими ботинками?

Ох! Ведь свою обувь я потеряла в том самом приключении, о котором ну никак нельзя было рассказывать тете.

– Они не пережили северных условий, тетя Кеико. Ты знаешь, каменные пляжи, скалы и лед – совсем не то, на что они рассчитаны. Та девочка, Сугино Чисако, подарила мне подходящие взамен тех, что пришлось выбросить…

Ботинки действительно пришлось выбросить, хотя сделала это не я, а преступник. Я вроде бы не солгала, но боялась, что по голосу тетя почувствует – что-то не так.

Но она истолковала все по-своему.

– Так что же, тебя это так расстроило? Беречь вещи хорошо, но надо помнить, что у всякой свой срок, – сказала тетя и посмотрела на часы. – А ты брала выходной? Ведь уже так поздно, спать-то осталось всего ничего.

– Нет, я пойду на работу. Ты знаешь, мы поспали в поезде, и сейчас мне совсем не хочется. Если ты тоже еще не хочешь спать, давай выпьем чаю и я все тебе расскажу?

Я стремилась выложить как можно больше, хотя понимала, как трудно будет обманывать тетю Кеико – даже ради ее спокойствия. Однако я надеялась, что со временем смогу рассказать все как есть.

– Очень хорошо, – сказала тетя, затапливая очаг. – Давай тогда с самого начала…

* * *

Господин Иноуэ позвал меня для разговора тут же, с самого утра.

– Я получил все твои письма – кроме того, о котором ты писала, что оно потерялось. Честно говоря, я впечатлен. Ты молодец. Никто в редакции не справился бы лучше.

– О, господин Иноуэ, мне много помогали друзья! И еще – знание языков.

Теперь-то наконец я могла рассказать господину Иноуэ обо всем, включая историю с Никитиным, хотя про тайские документы, переданные советской стороне, я все же умолчала.

– Ну что ж, – сказал он. – Видимо, к лучшему, что Минори отказалась от дела…

– Отказалась? Сама?

– Да. – Господин Иноуэ снял очки и потер переносицу. – Сначала я предложил ей это дело. Не только потому, что она опытнее, но и потому, что мне казалось, что поехать туда будет опасно. Она сослалась на то, что это слишком далеко и сложно. Затем я предложил это Иошико, но отказалась и она. Другие были заняты своими заданиями, так что я обратился к тебе. Не сразу, но вовсе не потому, что не доверял тебе. Когда Сугино сообщила, что ты пропала, я не знал, куда себя деть. Я-то знал, что ты не могла просто исчезнуть, не сказав никому, и только убедился лишний раз, что отправил тебя в опасное место…

Господин Иноуэ, выходит, не то чтобы не верил мне – а пытался защитить!..

– Но вот что я тебе скажу. Так больше продолжаться не может. С твоими знаниями ты не можешь сидеть на перепечатке рукописей. Не так ли? Я не могу отнимать задания у других редакторов, – господин Иноуэ сделал паузу, – и поэтому хочу предложить тебе новое направление, твое собственное. Ты будешь заниматься вопросами, связанными с народами, которые исторически жили в Японии или хотя бы оставили здесь заметный след. Айны, рюкюсцы, русские, американцы – все они так или иначе влияли на развитие страны. Я уверен, ты будешь полезна в этом деле и сможешь использовать свои знания иностранных языков. Сейчас у нас таких задач не так много, но уверен, ты сможешь их для себя найти. Как тебе?

Все складывалось как нельзя лучше. На той же неделе я переехала в крошечную комнатку в пять татами с отдельным выходом на задний двор редакции. Там стоял только стол с пишущей машинкой и телефоном – но я больше не отвечала на звонки для господина Иноуэ и не делала ему и его гостям чай и кофе.

Мои рассказы о событиях на Хоккайдо постепенно обрастали подробностями. Тетя Кеико реагировала по-разному: иногда качала головой, иногда обнимала меня, испугавшись, что чуть не потеряла меня, а иногда с тревогой спрашивала, не забыла ли я рассказать еще о чем-то. И в какой-то момент я приняла решение: оставить при себе историю с Наритой. Если бы я рассказала о ней тете, мне стало бы легче, но за счет того, что она испытала бы горечь и страх. Этого я себе не могла позволить.

Отношения с Мурао наладились. Работая над книгой о каигату, я перестала цепляться за свои идеи и с готовностью соглашалась на его предложения. Собственную книгу я тоже начала писать: иногда брала обед с собой, перекусывала в перерывах за пишущей машинкой и работала над черновиками. На столе у меня стояла фотография Нобуми – мальчика, который научил меня рыбацкой считалочке. Я планировала использовать его снимок на фронтисписе своей книги.

А как же жили теперь сами каигату? Спустя неделю после того, как события потрясли не только местные, но и крупные газеты, префектура начала помогать рыбакам. Рабочие бригады выехали в селение, привезли технику. Улицы расчистили, дома восстановили. Письма в префектуру поступали тысячами: одни благодарили за восстановление справедливости, другие возмущались, что государственные деньги тратят на «полудиких людей». Но жизнь народа возвращалась в привычное русло, насколько это было возможно. В селении даже появились новые жители – дальние родственники местных рыбаков. Они заявили, что хотят воссоединиться с народом, жить в Хокуторане и перенять искусство каигату. Так поселок пополнился молодыми мужчинами – теми, кто был так нужен народу после пережитых бедствий.

Меня беспокоило лишь одно: полиция Хоккайдо так и не нашла, да и не искала, таиландца Манха. Но спустя несколько месяцев и его история получила завершение.

* * *

Стоял теплый и дождливый июль. Я вышла из трамвая и сразу попала под ливень. Теперь мне приходилось делать крюк, потому что я пользовалась собственным входом со стороны узкой улочки, и пока я бежала до двери, успела промокнуть насквозь.

Зайдя наконец к себе, я переоделась в сухую кофту, сделала горячий чай, села за стол… и только тогда заметила на нем конверт без опознавательных знаков. Внутри я нашла вырезку из китайской газеты. Текст был простой, и я сумела понять, что речь идет о захвате сети работорговли в Южно-Китайском море.

Внизу, на полях вырезки, было по-русски написано синим химическим карандашом:

Манхават Сонтхи Рунгсири был казнен китайскими коммунистами второго июля.