Как, стольник, возросла людского чванства мера,

Что верою себя зовет любая вера!

Религий множество – неужто навсегда?

Неужто не в одной, всеобщей, есть нужда?

Потребны ль господу такие христиане,

Со словом божиим не в сердце, а в кармане?

И как не помянуть речение Христа[102]

О тех, не сердце кто приблизил, а уста?

Спасителю нужна душа, а не цитата,

10   Что приготовлена всегда у пустосвята;

Подобна братия премерзкая сия

Повапленным гробам[103], исполненным гнилья.

Был не таков, о нет, отец голландских граждан[104],

Кто в качестве главы народом был возжаждан,

Кто внешностью благой являл благую суть, —

И вот, после того, как он окончил путь,

Мы сетуем о нем, скорбя неизмеримо:

Коль с кем-то он сравним – то с консулами Рима,

Что целью числили раденье о стране, —

20   Был землепашца труд тогда в большой цене,

А золотой посул из вражьего вертепа

Ценился менее, чем жареная репа[105].

Таким его навек запомнил город мой —

С морщинистым лицом, зато с душой прямой.

Как не почтить теперь тебя с печалью жгучей,

Опершийся на трость державы столп могучий!

Уж лучше никогда не вспоминать бы мне

Дни Катилины, дни, сгоревшие в войне[106];

Ты посвящал себя служенья доле славной,

30   Когда твою главу главарь бесчестил главный[107], —

Ты был бестрепетен и не щадил трудов,

Спасаючи сирот, изгнанников и вдов.

Ты не искал вовек ни почестей, ни денег,

Не роскоши мирской, а милосердья ленник,

Всем обездоленным заботливый отец —

Зерцало честности, высокий образец!

Вовек ни в кровь, ни в грязь не окунал ты руки,

Ты ни одной мольбы не приравнял к докуке,

С которой мыслию оставил ты людей?

40   Коль ты глава для всех – то обо всех радей!

Да, мог бы Амстердам тебя возвысить вдвое,

Возьми он в герб себе реченье таковое, —

Сим принципом навек прославился бы град,

Поскольку следовать ему ценней стократ,

Чем обладать казной реалов и цехинов, —

Страна бы процвела, преграды опрокинув.

Когда б нам не одну иметь, а много глав,

Испанцам убежать осталось бы стремглав,

Воскреснуть бы пришлось велеречивцу Нею[108],

50   Чтоб, мощь узрев сию, склониться перед нею,

На перекладинах, столь безобидным впредь,

Пиратам Дюнкерка[109] висеть бы да висеть,

И кто же посмотреть при этом не захочет

На капера, что нам сегодня гибель прочит,

Что с наших рыбаков дань жизнями берет,

И всюду слышен плач беспомощных сирот

И безутешных вдов, что у беды во власти, —

В корыстолюбии причина сей напасти,

Что выгоду свою за цель велит почесть, —

60   Коль выражусь ясней – меня постигнет месть,

Позор иль даже казнь за разглашенье истин.

Защитник истины повсюду ненавистен.

Их мудрость главная – помалкивай, кто сыт.

И я бы ей служил, да сердце не велит, —

Она крушит мою земную оболочку,

Так юное вино разламывает бочку.

Неисправимец, я исправить век хочу,

Век, что себя обрек позорному бичу,

Наш век стяжательства, наш век злодейских шаек,

70   Клятвопреступников, лгунов и попрошаек.

Когда бы жил Катон[110] еще и до сих пор,

Как стал бы яростен его державный взор,

Узревший этот век, погрязший в лжи и войнах,

Смиренье нищее всех честных и достойных,

И власть имущества плутов, имущих власть.

Он возглаголал бы: «Сей должно ков разъясть!

Сей должен быть корабль на путь наставлен снова!

Сместить негодного потребно рулевого,

Что корабля вести не в силах по волнам,

80   Подобный увалень лишь все испортит нам, —

Покуда больших бед не сделал он – заране

Я за ухо его приколочу к бизани!»

Коль был бы жив Катон – не знать бы нам скорбей,

Но нет его – и мы все меньше, все слабей,

И диво ли, что нас враги опередили[111],

Пока стояли мы средь моря, в полном штиле,

Полуразбитые, почти что на мели.

При рулевых таких – плывут ли корабли?

И можно ль осуждать безнравственность поступка

90   Того, кого несет к земле ближайшей шлюпка?

Но отрекаться я от тех повременю,

В чьем сердце место есть сыновнему огню,

Любви к отечеству: они, как жемчуг, редки,

Когда на серости – парадные расцветки;

Но унывать зачем, пока у нас в дому

Толика мудрости дана кое-кому,

Довольно есть таких, кто не подходит с ленью

К правоблюстительству, к державоуправленью,

И кто не припасет для собственной мошны

100   Ни одного гроша общественной казны;

Не соблазнится кто хитросплетеньем лести,

Не будет господу служить с мамоной вместе.

Благочестивец где, что наконец вернет

Расцвет Голландии, ее былой почет;

Неужто мысль сия – крамола перед Богом?

Неужто говорю чрезмерно новым слогом?

Нет, все не так, увы. Роскошны времена.

Откормлен жеребец, чтоб дамы допоздна

Могли бы разъезжать с детьми в златой карете, —

110   Тем временем растут и в брак вступают дети,

И мода новая идет по их следам, —

Как флаги рыцарей, шуршат вуали дам,

Кто повести о них внимать хотел бы дале —

В сатире Хейгенса[112] отыщет все детали:

Он пышность глупую, клеймя, избичевал.

Царит излишество и требует похвал[113],

Чиноторговствует и шлет врагу товары[114],

Ни на единый миг не опасаясь кары,

Не платит пошлины, – коль платит, то гроши,

120   С контрабандистами считает барыши

И казнокрадствует, притом совсем без риска,

Поскольку есть на все кредитная расписка,

И часто говорит, что, мол, ему не чужд

Весь перечень людских наклонностей и нужд.

Что ж, кто последним был, возможно, первым станет.

Все лупят ослика – общинный ослик тянет.

Вези, осел, зерно! Держава ждет муки!

Нам должно погонять, тебе – возить мешки,

Доволен будь, осел, гордись своим уделом,

130   Свободен духом ты – пусть несвободен телом.

Но ты заслужишь рай, трудясь своим горбом,

Нам это не к лицу, а ты – рожден рабом.

По доброй воле ты обязан мчать вприпрыжку!

Животное бежит, забывши про одышку,

Про кашель и про пот, – торопится в грязи.

Коль взмолишься, упав, то все равно ползи,

Осел кричит, пока погонщик с мрачной злостью

Из христианских чувств его лупцует тростью.

Как страсти, злые столь, в сердцах произросли?

140   Как не разгневаться? Управы нет ужли

На тех, кто из казны деньгу гребет лопатой?

И долго ль кары ждать сей шайке вороватой?

Неужто палачи перевелись у нас?

Их целых три нашлось[115], увы, в недавний час…

А если спросит кто, о чем такие речи, —

Отвечу: знаешь сам, ты, подлый человече!

Красуясь наготой, рыдает эшафот,

Клиентов столько лет он безнадежно ждет,

И скорбно каркает, над площадью летая,

150   Некормленых ворон обиженная стая.

Ну, нынче Гарпиям раздолье для лганья —

К сверженью всех я вся, мол, призываю я,

Мол, требую господ лишить господской доли, —

Слова такие – ложь, конечно, и не боле.

Крестьянину оброк положен был всегда,

На свой надел права имеют господа, —

И поглядите все, чьи упованья благи,

На Йориса де Би[116], на пчелку из Гааги,

Кто потреблял нектар, – поклясться я готов, —

160   Лишь со своих лугов и со своих цветов.

О славные мужи, скажите мне, когда же

Беднягу-ослика избавят от поклажи?

Он выбился из сил, притом уже давно, —

И что убережешь, коль все расточено?

В былые дни казне был пересчет неведом,

Но, мыши, радуйтесь теперь кошачьим бедам!

О благородный Хофт, поэзии глава,

Моя встревожила курятник булава,

Не трогать личностей поставил я задачей:

170   Да слышит слышащий и да взирает зрячий.

По мере сил воздал я вашему отцу,

Быть может, хоть листок приплел к его венцу.

Сие порождено не суетною лестью,

Но только искренним стремленьем к благочестью.

С натуры список мой, бумаги долгий лист,

Я вечным зрить хочу. Не так ли портретист

Продляет век души, запечатляя тело, —

Чтоб жить она могла, пока творенье цело?