Светлейший Рейн, мечта моя,

Тебя хвалой восславлю новой.

С высоких Альп твоя струя

Артерией материковой

Прыжками пролагает путь.

Дунай, твой брат, с тобой простился,

Решил к востоку повернуть,

А ты – на север устремился.

Снега, туманы, облака

¹⁰ Вас сотворили за века.

Еще Герцинский лес шумел[140],

Служа Германии покровом:

Германцам был сужден удел —

Мужать в смирении суровом.

Тобою, Рейн, о господин[141],

Сам Тибр поставлен на колени,

Когда великий Константин

С далеких рейнских укреплений

Повел под знаменем своим

²⁰ Войска на развращенный Рим.

И принял ты ярмо Христа,

Твои брега поют осанну.

Вод окрещенных чистота

Бросает вызов Иордану.

Но оказался крест Христов

Неизмеримо легче груза

Высоких цезарских мостов,

И горьких слез под властью Друза[142],

И вставших над волной твоей

³⁰ Пятидесяти крепостей.

Ты во Христе неуязвим,

Как злато в пламени горнила.

Пускай бряцаньем боевым

Шум рейнских волн глушил Аттила[143],

Невинной кровью христиан[144]

Он обагрил твое теченье,

Убийствами и злобой пьян,

Он грабил каждое селенье, —

В огне дымились берега,

⁴⁰ Пустели пашни и луга.

Мольбам о мщении Творец

Внимал и твой возвысил жребий —

Сам Карл Великий[145], наконец,

От злобных варварских отребий

Сумел очистить берег твой.

Преемник славы Константина,

Он рейнской овладел землей,

Слагая камни воедино, —

И создал сад среди теснин[146]

⁵⁰ Благочестивый властелин.

О мукомол, о винодел,

О землекоп, градостроитель,

О мастер оружейных дел,

О смелый лоцман и воитель,

Бумагоделатель, молю,

Бумагу дай для этой оды,

Горжусь тобой и восхвалю

Твои стремительные воды, —

Так лебедь резвый хмелю рад,

⁶⁰ Вкушая рейнский виноград.

Как радуга, твоя краса

Цветет светло и горделиво,

И кажется, что небеса

Тускнеют перед ней стыдливо.

Пунцовый, синий, белый цвет

Тяжелых гроздий виноградных —

В них каждый город твой одет

Среди садов и вод прохладных, —

Со всех сторон любой приток

⁷⁰ Несет воды тебе глоток.

Вот Майн, холмов лесистых сын,

Вот Мозель, яблоками славный,

Маас, духовный властелин[147],

Что с Рейном спор ведет как равный,

И Рур, журчащий в тростниках,

И Неккар, лозами увитый,

И Липпе в низких берегах,

Среди дубрав, под их защитой, —

И сотни рек и ручейков

⁸⁰ В венках из трав и васильков.

Стонами ты коснулся гор

Швейцарских, где сыны свободы

Врагам готовы дать отпор;

Ты руки погружаешь в воды

Морские, где стоит оплот

Земли батавов – остров гордый[148],

Где героический народ

Разбил гостей незваных орды,

И плещет рейнская волна,

⁹⁰ Лишь для свободы рождена.

Ты, словно греческий пифон,

В долине завитки раскинув,

Ползешь, и лижешь горный склон,

И пьешь из пенистых кувшинов

Потоки мутных, талых вод.

И пухнет от водянки тело

Твое, и множится твой гнет,

Губя все, что в полях созрело, —

Ты гложешь камни горных гряд

¹⁰⁰ И дол, где зреет виноград.

Когда-то к Альбиону в дом[149]

Тянулся ты разверстой пастью,

Теперь заплывшею песком;

Поныне Лек и Эйсел, к счастью[150],

Убыток вдвое возместив,

Тебя ведут к морским просторам,

И сдержан дамбами разлив,

Чтоб под губительным напором

Растаявших весной снегов

¹¹⁰ Не вышел ты из берегов.

Река мерцающих светил[151],

Бегущая во тьме аркада, —

Нет, это не роскошный Нил,

Не По – Ломбардии отрада.

Нет, это только Рейн златой,

Где рыбки плещут шаловливо,

И серебристой пестротой

Переливаются игриво,

И по хрустальным небесам

¹²⁰ В ночи блуждают здесь и там.

Ты утопить, защекотать

Меня могла, русалка Рейна,

Но как тобой гордится знать[152]

И чтит тебя благоговейно.

Ты странам имена дала,

Ты многих рыцарей сманила,

Свершивших славные дела, —

Здесь расцвела их мощь и сила;

Но кровь голландских сыновей

¹³⁰ Привычна для твоих очей.

Твоей весной мой стих рожден

И в боевых играет горнах, —

Пускай услышу я трезвон

Твоих колоколов соборных,

Пусть проскользнет моя ладья,

Пусть повернет на гребне вала,

Пусть Кельном налюбуюсь я,

Пусть в Базеле сойду с причала,

Где спит Эразм, найдя покой,

¹⁴⁰ Средь суетливости мирской[153].

Ты в Шпейере глядишь на суд[154],

Где тянут тяжебники дело:

Под бременем бумажных груд

Сама Фемида поседела.

Но как ты в Бингене ревешь[155]!

Как полнишь в Нидерландах чаши

Вином, – забыты лесть и ложь,

И беззаботны семьи наши.

Мои чернильницы полны

¹⁵⁰ Голубизной твоей волны.

Но горе! Плачу я в беде[156],

И шлю проклятья мерзкой твари —

Церковной злобе и вражде,

Кровавой распре государей:

Сын гидры с тысячью голов,

Убийца, адский отравитель

Сладчайших рейнских берегов —

Погибни! Пусть освободитель[157]

Очистит Рейна берега

¹⁶⁰ От ненавистного врага.

Как гордо рейнский Лек вскипит[158]

У стен Вианена волною,

Когда наследника родит

Супруга Волфарду-герою,

Вождю Нассауских знамен[159].

Пускай хранит наследник нравы

И честь, достойную времен

Минувших и отцовской славы.

Пусть расцветет, творя добро,

¹⁷⁰ Достойный сын ван Бредеро.

Лелеять будет рейнский Лек,

Покорный нежному влеченью,

Зеленой поросли побег,

Что защитит своею тенью

Мать и прекрасных дочерей.

Так ждут проснувшиеся лозы

Весенних радостных дождей

И жаждут вешних ливней розы.

Пусть небеса благословят

¹⁸⁰ Ту колыбель и этот сад.