Лило ХАЛЛА. Норы, остров Хейм

– Лило!

Оклик Устины застал меня у входа в отсек Нор, отведённый под спальни. То ли от спешки, то ли от рассеянности, но пара верхних пуговиц её коричневой туники были расстёгнуты, являя взору заманчивую ложбинку, в которой утопал кожаный шнурок оберега.

– Ты где пропадал? Всё пропустил же!

– Снова кого-то сожрали? – мрачно выдохнул я, втайне надеясь, что «повезло» зануде Никодиму.

– Так Никодиму повезло!

Я аж закашлялся:

– Мысли, что ли, читаешь?

В тёмном взгляде Устины сперва промелькнула хитринка, а потом на лицо набежала печаль.

– Может, прежде и читала, а теперь уж без разницы. Ты же знаешь, что в Норы простые люди не попадают? Те на материке срок свой коротают. А нас, кто хоть с какой искрой, сюда вот, в хеймовы колодки. Пока проклятый остров не сожрёт либо тебя, либо твою магию… – Она привстала на носочках и шепнула мне на ухо, обдавая медовым дыханием: – Хейм словно сжигает изнутри. Ты ведь тоже это чувствуешь? Потеряешь ты скоро свои знаки, – Устина цепко схватила меня за руку и провела по предплечью, по чёрной вязи рун, прятавшихся под рукавом. – И имя потеряешь. И глаза твои закатные скоро потускнеют…

Я отшатнулся, вырываясь из хватки.

– Совсем дурная? – Если раньше я и подумывал пригласить её в кружало, то теперь это желание начисто испарилось. – Катись ты со своими пророчествами…

– Зори рассветные, Лило, как же грубо. А я всего-то и хотела сказать, что на заднем дворе, там, где туши сортируют, Никодим всех угощает тыквачом.

Она резко развернулась и скрылась в одном из коридоров. Я же оглядел наш спальный отсек и не заметил голых пяток, обычно виднеющихся из каменных ниш-кроватей, да и храпа или возни тоже не доносилось.

«Все явно слетелись на бесплатное пойло. Может, Никодима повысили до кладовщика, поэтому он так расщедрился?»

Я поспешил вслед за Устиной и чем ближе подходил к заднему двору, тем отчётливее различал голоса. Они звучали приглушённо, иногда прерывались тихими смешками, а если вдруг раздавался заливистый хохот, то в ту же секунду он обрывался – забывшегося колодника явно пихали в бок. Всё же подобные посиделки в Норах не поощрялись. Каратели могли заявиться в любой момент и разогнать всех кнутами. При этой мысли я повёл плечами – кожу на спине до сих пор саднило после выходки Власа. В душе снова поднялась волна ярости:

«Исхлестал меня, словно плешивого ездового козла. Словно я какая-то норная тварь, как весь этот сброд».

Я всмотрелся в лица людей, сидящих на низких столах для сортировки скилпадов и прочей местной гадости. Тусклый свет луны скрадывал разные цвета рабочей формы и делал колодников какими-то одинаковыми, бледными, безликими. Норными.

– Держи! – шепнули мне и сунули в руку бутыль, обмотанную куском холстины.

Я хлебнул, предвкушая обещанный Устиной тыквенный спотыкач, и тут же надсадно закашлялся. Горло драло, будто я лопендру проглотил, а она застряла на полпути в желудок и теперь стремилась выползти обратно.

– Полынная настойка.

Всё ещё держась за горло, я поднял взгляд и уставился на довольную рожу Никодима.

– Специально для тебя выбирал, Лило. Лучшее.

– С чего это вдруг? – просипел я, не понимая, издёвка ли это.

Никодим пьяно закинул руку мне на плечо и по-дружески потрепал, а я зашипел от боли в пострадавшей спине.

«Скилпад тебя сожри!»

– Ты сегодня так славно вычистил тот здоровенный панцирь, что нам неплохо талонов отвалили. Слушай, Лило, ты уж не обессудь, но я забрал твою долю.

«Кто бы сомневался. Обычное дело в Норах. Кто успел, того и талоны».

– Ты так быстро куда-то умотал, – продолжал трепаться Никодим. – Не пропадать же добру. А вместе с моей предыдущей заначкой и тем, что уже у пройдохи Филли было скоплено, – в аккурат пять сотен и набралось.

Я от удивления хлебнул ещё настойки и снова закашлялся:

– Да убери ты от меня эту дрянь!

Грубо всучив ему бутыль, я развернулся и пошёл прочь.

– Лило, да ладно тебе! Не пропадать же талонам… – Никодим нагнал меня в коридоре. – Слушай, ты же всегда можешь на меня рассчитывать. Я в Город перееду, обустроюсь, а ты в гости заглядывай. Посидим по душа́м…

– Да больно надо.

– Ты зла не держи на меня, напарник. Я ж в Норах восемь лет скоблил эти хеймовы панцири. Восемь проклятых лет. – Никодим отпил горькой настойки и даже не поморщился. – Ни запахов уже не различаю, ни вкуса почти не чувствую, порыжел весь насквозь: волосы, руки, ногти…

Мы дошли до уборной, и я подставил ладони под тонкую струйку воды, стекающей из-под окаменелого потолка. С громким бульканьем я прополоскал рот, смывая с языка горечь полыни. Никодим затянул свою обычную нудятину про тяготы его работы в гейзерном зале. За месяц пребывания здесь я слышал всё это едва ли не ежедневно, и порой казалось, что у него не только волосы порыжели, но и мозги проржавели. Единственной целью в жизни Никодима было получить вольную грамоту и стать горожанином Хейма. Я этого не понимал и не принимал. Мир ведь такой огромный: Гардарика, Грантланда, дальний Сангонг, да мало ли стран – как при всём этом можно мечтать лишь о другой половине острова?! Да, в Городе безусловно лучше, но только в сравнении с Норами. Всё равно Хейм остаётся Хеймом.

– Так вот, когда Люби́м достал мою карточку, у меня аж ладони вспотели, – продолжал Никодим, не замечая моей отрешённости. – Вдруг я что-то неверно посчитал, вдруг сбился, вдруг ошибся. Не помню уже, когда в последний раз я так переживал… Казначей Филли, этот дотошный мелочный цверг, несколько раз всё пересчитывал на своих огромных счётах. А потом ещё заставил Любима всё перепроверить. Полчаса возились. Я уже говорил, что весь взопрел от напряжения?

– И с тех пор так и не помылся, – пробурчал я, морща нос. – Ты иди, может, во двор, а? Я устал и спать хочу.

Никодима явно распирало от желания поделиться во всех подробностях сегодняшними событиями. Но у меня самого вечерних происшествий набралось не меньше, правда, дерьмовых: Влас избил кнутом, Йонса по роже врезала, опоссум за ногу укусил.

«Не хватало ещё бешенство подцепить. Мерзкий Власов грызун. Мерзкий Влас. Мерзкий Хейм. Ненавижу».

Вдруг из коридора донёсся шум, топот ног и знакомый визг плётки.

«Мерзкие каратели».

Никодим судорожным движением скинул бутыль с остатками полынной настойки в жёлоб, и она, чуть покачиваясь на воде, медленно поплыла вниз по стоку.

– Все на выход! – прокатился по Норам зычный клич. – Ну, шевелись, отребье!

– Чего им неймётся-то, нёлюдям? – пробормотал Никодим и, пошатываясь, побрёл к выходу. – И по ночам покоя нет.

Я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул, сжимая кулаки и глядя в потолок.

«Руны священные, как же меня всё достало! Зачем я только согласился отдать долг Барятину таким странным способом… Лучше б поднакопил златников да отдал деньгами!»

Позволив себе пару минут пострадать в одиночестве, я всё же развернулся и зашагал к выходу. На широком каменистом пустыре перед входом в Норы покачивались на шестах фонари с разбуженными светляками и толпились мрачные колодники, не только с нашего отсека, а вообще все. Кто-то зевал и тёр глаза, явно вытащенный с лежака. Несколько человек, среди которых я разглядел Никодима и Устину, с виноватым видом жались друг к другу, поводя плечами. Вероятно, тому карателю, который застал на заднем дворе вечеринку, это зрелище не понравилось, и он как следует приласкал нарушителей кнутом.

Я как раз пришёл к началу «представления», но не стал высовываться из-за чужих спин. Может, всё по-быстрому закончится, и у меня получится улизнуть к своей спальной нише… Впереди громко щёлкнула плётка, и колодники тут же затихли.

– Добран, всех крыс из нор выгнали? – произнёс низкий голос.

– Всех, вашбродие, – отрапортовал наш лысый староста.

– А чегой тот мужик там расселся? – шепнул долговязый парнишка сбоку от меня.

Пока я вытягивал шею, пытаясь рассмотреть происходящее, кто-то в толпе тихо ответил:

– Завид Климыч это, голова карателей. Сволота редкая!

– Дык это понятно. Он и меня привёз сюда в прошлом месяце, шоб его вурдалаки порвали. Натерпелся я… Но сейчас-то чегось ему надоть?

– Вон туда глянь. Видишь, новых колодников привезли с материка, распределять будут.

– Среди ночи?

– Говорю ж, сволота…

– Да тихо вы! – шикнули на них из передних рядов.

Я выглянул из-за спин, и верно: на пустыре чуть поодаль выстроились каратели, у некоторых из них на плечах сидели служебные элементали-опоссумы. Какие-то выглядели как настоящие животные, не отличить! Но у большинства карательских спутников тельца просвечивали, у одного больше, у другого меньше.

Перед карателями на принесённом табурете сидел дородный мужчина с залихватскими усами – упомянутый Завид Климыч. Его широкополая хитиновая шляпа была откинута назад и свободно висела на спине на шнурке. По правую руку от него стоял здоровяк Добран, с другой стороны поглаживал свою длинную и не в меру пышную бороду цверг-казначей Филли, уступая в росте даже сидящему Климычу. За спиной Филли возвышался его помощник Любим, держа стопку учётных книг. Остальных представителей местного управления, что топтались тут же, я не знал.

Слева тянулась вдаль цепочка понурых, побитых «новеньких», чьи руки всё ещё были закованы в колодки. Я сам недавно проходил эту унизительную процедуру, так что смотреть на происходящее не было никакого желания.

– Ну-с, приступим, – скомандовал голова карателей. – Первые три новые крыски, вперёд. Называем себя и скидываем наземь своё вонючее тряпьё. Полностью.

Его служебный опоссум серой тенью метнулся к арестантам и, словно пастуший волкодав, погнал их вперёд.

– Уберите эту гадкую тварь, – брезгливо дёрнул ногой первый из них. – Новак Раковский я! Ра-ков-ский. Из благородного рода! Вы не имеете права… Да вы хоть знаете, кто я?! Да сам посадник Гарды мне… А-а-а!

Он совсем не по-благородному завопил, когда опоссум вонзил зубы в его грязную лодыжку. Новак вскинул руки в замысловатом жесте, словно по привычке хотел испепелить животное на месте. Ожидаемо ничего не произошло, он только вызвал смешки среди карателей, ведь махать руками, когда они зажаты между двух длинных досок с прорезями для запястий, оказалось довольно нелепо.

– Вы поплатитесь. За всё ответите. Мои приказчики обжалуют приговор! Слышите? Да вас всех в застенки упекут за такое… Я Раковский, и я не оставлю…

– Складно заливаешь, – усмехнулся один из карателей. – Лапы вперёд!

Он подошёл к Новаку и с громким щелчком отомкнул колодки, в этот миг полыхнувшие зачарованными рунами. Новак сразу же вновь вскинул руки, выкручивая кисти в ему одному известных пассах.

– Какого лешего…? – он с недоумением пялился на свои руки и снова выписывал ими невидимые фигуры. – Это ж россказни всё! Не может быть правдой!

– О, это мой любимый момент: осознание, – хохотнул Завид Климыч и почесал холку опоссума, взобравшегося к нему на колено. – Добро пожаловать на Хейм, Раковский. Портки скидывай. Выдадим тебе одёжку покрасивше. Что там у него?

– Мясо, – ляпнул Любим, делая пометку в одной из книг, но тут же спохватился и поправился: – Новак Раковский причислен к рубильщикам.

– Чего-о? – опешил Раковский. – Да я вас всех…

Повинуясь кивку Климыча, один из карателей хлестнул Новака плетью, и тот, не по-мужски охнув, заткнулся и принялся раздеваться.

– Следующий! – гаркнул Завид Климыч. – Имя?

– Горын, – хрипло назвался второй колодник.

– М-м-милада Обол-ль-ленская, – одновременно заикаясь, всхлипнула девчонка лет восемнадцати, видимо перепутав очередность.

Он вцепилась в кружевной ворот своего платья. Но я знал, что ей всё равно придётся пройти через унижение. Все проходят.

Кто-то из карателей прикрикнул на неё, щёлкнув в воздухе хлыстом. Но Милада так и осталась стоять.

– Да чтоб тебя! Барыня выискалась. – Каратель подошёл к ней и рванул за юбку.

Ткань затрещала, но выдержала натиск, а девчонка не устояла и упала к ногам карателя. Тот усмехнулся, поддел мыском сапога её лицо, заставляя посмотреть в глаза:

– На твоё нытьё здесь всем чихать и чесаться. Это Норы, крыска, привыкай. – И с издёвкой добавил: – Сама снимешь или подсобить?

– Отстань от девчонки… – начал было Горын.

Он уже успел стянуть с себя то, что осталось от некогда дорогого кафтана, – подранную тряпку без одного рукава, расшитую золотыми нитями. Впрочем, держался Горын так, словно и не был одет в рваньё. Он будто возвышался над остальными. Но не ростом, а какой-то внутренней силой, что исходила от него. Все прочие на его фоне казались сгорбленными, блеклыми и бесцветными. Норными. А он словно был свободен и величественен.

Резко взвизгнула плётка, рассекла воздух и светлый, чуть золотящийся шёлк его рубашки, впилась в плоть, оставляя после себя кровавую полосу во всю спину.

Мне подумалось, что в сравнении с этим Влас меня ещё легонько исхлестал. Лопатки тут же заныли.

Однако Горын даже не поморщился, шагнул к Миладе, за что получил новый удар. И снова никак не отреагировав, протянул ей руку, помогая встать на ноги. Плётка взвизгнула ещё трижды, пока Горын не сглупил и не схватился за конец хлыста, наматывая его на руку. А затем резко дёрнул, повалив опешившего карателя наземь. Толпа колодников охнула и окаменела. В тишине сперва раздалась брань упавшего карателя и яростное шипение его опоссума, но их перебил довольный голос Завида Климыча:

– Что же это ты, Златослав Горыныч, устроил? Али забыл, что правила здесь одинаковые и для твоей светлости, и для всех прочих? – Он усмехнулся и добавил с предвкушением, словно только того и ждал: – Окажите-ка честь гостю дорогому!

Карателям не нужно было повторять дважды. Сразу несколько человек выбежали из строя, набрасываясь на Горына, но первым, конечно, был тот, что извалялся в пыли. И хотя Горын пытался вначале сопротивляться, но силы были неравны. Вскоре его повалили наземь, и взбучка переросла в избиение.

– Его же забьют насмерть! – выдохнул я.

– Нечасто потеха такая случается – боярина сечь, – прошептали мне сбоку. – Вот и веселятся, межеумки проклятые.

– На материке ни один из них не посмел бы не то что руку поднять, взглянуть косо на дракона!

– Дракона?! – изумился я и даже немного привстал на цыпочки, вдруг сейчас карателей разметает в стороны шипастым хвостом.

– Ну ты ж слыхал, как его назвали, Златослав Какой-то-там. Имечко не людское, драконское. Как пить дать змеюку к нам в этот раз на умиранье сослали!

Когда золотое шитье рубашки Горына и его светлые волосы стали красными, Завид Климыч вскинул вверх руку, останавливая побои:

– Довольно.

Каратели коротко кивнули и, тяжело дыша, вернулись в строй. Горын так и остался лежать на земле. Не глядя на него, Добран выступил на полшага вперёд и зычно обратился к новичкам:

– Вы все попали сюда за преступления, подтверждённые и доказанные. Вы все теперь часть Хейма и будете повиноваться закону, нравится вам это или нет, и…

– Нечего с крысами церемониться, – отрезал Завид Климыч. – Делом своим лучше займись.

Я увидел, как в подрагивающем свете фонарей зло блеснул взгляд Добрана. Оно и понятно, этот здоровяк хоть и староста чистильщиков, но тем не менее и сам норный.

– Вам нужно переодеться в форму по распределе…

– Добран, да заткнись уже. Слово карателя – закон, слово карателю – смерть. Вот и весь сказ, нечего больше рассусоливать про правила. Так что не порти настроение. На этом паршивом острове и так развлечений мало.

– Чтоб тебя в руинах живьём арахны сожрали, – очень тихо прошипел стоящий рядом со мной парень. – Медленно, маленькими кусочками откусывали.

– Поддерживаю, – процедил я сквозь зубы и отвёл взгляд, не желая смотреть ни на оголённые тела новичков, ни на неподвижно лежащего Горына.

В Норах каждый был сам за себя, моральных принципов, принятых у благородных или хоть просто в приличном обществе, здесь не придерживались. Особенно если это касалось талонов. Удивительно, но сейчас никто из норных не свистел и не улюлюкал, когда Милада наконец разделась. Все будто замерли в немом порыве солидарности. Помнили, что и сами когда-то стояли там, перед всеми, и ждали своего цвета формы.

После этого распределение пошло своим чередом. Полуобморочной Миладе досталась коричневая форма уборщиков, она так спешила одеться, спрятать свою наготу, что, наоборот, никак не могла попасть ногой в штанину. Каратели позади неё не сдерживали смешки. Любим раскрыл книгу с коричневым корешком и по указке казначея внёс новую запись, а затем кивнул Миладе в нашу сторону.

Устина чуть вышла из толпы, поманила её к себе, а когда та подошла, начала поглаживать её и шептать что-то успокаивающее. Обе в коричневом и обеих завтра будут ждать мыльные тряпки и столы, заляпаные кровью и ошмётками внутренностей скилпадов – то ещё испытание для такой хрупкой девицы, как Милада.

Затем вызвали следующую тройку колодников, и всё повторилось снова. А потом ещё раз. Я отрешился от происходящего и стал перебирать в памяти встречу с Власом. Мне нужно было решить, как вести себя дальше. Идея подставить под удар ту городскую девицу – Йонсу – была неплохой. Но подготовка заняла бы много времени. Я ничего не знал про неё – придётся выспрашивать и разнюхивать. Возможно, даже проследить за ней несколько раз. А вот Никодим… его я знал как облупленного! Он так много болтал про себя, но при этом ни разу не упоминал, что на его счету накоплено уже много талонов. А тут раз! – и вдруг собралась нужная сумма. Определённо странно. Влас тоже должен будет это признать. Да, возможно, что Никодим лучше подходит на эту роль, чем…

– Лило! Лило Халла!

Я вздрогнул и осторожно выглянул из-за спин колодников.

«Меня позвали? Или что? Швахх, я всё прослушал».

– Руку, что ли, хоть подними, – произнёс Добран, оглядывая толпу.

«Скальдов скальп! Какого им от меня надо? Может, Влас сдал?»

Руку я всё же поднял. Добран нашёл меня взглядом, кивнул и указал в сторону Горына:

– Забирай.

Распределение закончилось. Колодники постепенно расступались, медленно втягивались обратно в Норы, чтобы доспать остаток ночи. Каратели тоже расслабились, не держали больше строй, перекидывались друг с другом ленивыми фразами. Я же, швахх подери, всё ещё не понимал, зачем Добран кивает мне на обморочного боярина и что делать дальше.

– Сам его до лежака тащи. Сам следи, чтоб не сдох твой новый напарник. Это теперь твоя головная боль.