Не дожидаюсь конца экскурсии, направляюсь домой. Видение в зеркале напугало, а замкнутое помещение со старинными украшениями произвело на меня слишком тяжелое впечатление. Я оказалась не готова так резко вернуться в обычную жизнь. Оле пишу по дороге, что стало нехорошо и я ушла. Она ругается, что я ничего не сказала. Но мне не хочется ее напрягать. Она бы не угомонилась, пока не отвезла меня домой. А я хочу прогуляться и проветрить голову. В душном салоне старенького авто я точно не почувствую себя лучше, а вот прогулка, кажется, то, что мне нужно.

От музея до дома идти минут сорок. Самое то, если хочется подумать и размяться. Мне вообще очень не хватает движения. Если бы я не боялась выглядеть странно, вообще бы не шла, а бежала. Но я сдерживаюсь. Выйти, что ли, с утра на пробежку? Только у меня даже беговых кроссовок нет. На физкультуре я всегда занималась в самых обычных. Для бега, наверное, нужно приобрести специальную обувь? С кем бы посоветоваться по этому вопросу? Впрочем, у меня есть умная колонка, она знает все.

На улице чудесная осенняя погода. Несмотря на то, что воздух холодный, промозглый, с запахом опавшей листвы и сырой земли, светит солнышко, играет бликами на полыхающих кронах деревьев. Оно уже практически не греет, но возвращает в воспоминания о лете. А еще в такую погоду удивительно легко дышится, даже на улицах города, заполненных машинами. В горах, конечно, воздух совсем другой. Вот странно, это я прекрасно помню.

Лениво бреду знакомыми улицами города, выхватывая милые детали. Жалею, что не захватила фотоаппарат. На мобильный телефон можно сфоткать, но нет того волшебства и романтики. А фотоаппарат незаменим, когда зарисовать возможности нет, а запечатлеть и сохранить в памяти сценку хочется. Например, котов, сидящих на низеньком заборчике, как на насесте. Двух ворон, дерущихся за корку хлеба, и воробьев, которые шустро подхватывают разлетающиеся в процессе драки крошки.

Вдыхаю полной грудью и чувствую, как страх и нервозность отступают. Мне не нравится, что я так остро реагирую на драгоценные камни. Надо напроситься к папе в ювелирную мастерскую. Раньше я довольно часто ему помогала. Иногда встречала клиентов, выполняла несложную работу. Наверное, стоит к этому возвратиться. Постараюсь заново начать привыкать к камням.

Я действительно люблю выбранную профессию. Мне нравится создавать красивые вещи, просто… видимо, во мне сбилась какая-то настройка. Вот как раз ее я точно хочу восстановить, а что касается всего остального – не уверена. Новая версия себя мне ближе, а какая была старая, я почти не помню. Привычки и мировосприятие, оказывается, стираются быстрее всего.

Это парадоксально. Я помню, как я жила, события и людей, а вот какой я была – нет. Зато не помню последний год, но отчетливо понимаю, как именно он меня изменил. Следующий этап – осознать, что со всем этим делать.

Домой прихожу почти полностью успокоившаяся, но общаться с домашними нет желания. К счастью, дома пока никого. Папа и мама приезжают поздно. Бабушка, вероятно, еще не вернулась со встречи.

Это и к лучшему. Я не уверена, что готова общаться на тему, как прошел день, и пытаться рассказать, что хорошо. Точнее, мои не ждут ответа «хорошо», они ждут ответа «как обычно». Так, словно и не было этого года.

Я не хочу ни разочаровывать их, ни врать. Поэтому рада, что дом встречает тишиной.

Настороженно смотрю в конец коридора на зеркало в массивной деревянной раме, которое стоит на повороте на кухню. И понимаю, что, пожалуй, обойдусь без кофе и обеда. Как-то я не догадалась заскочить в кафе.

Но не заглядывать на кухню – это временная мера. Мимо зеркала ходить придется. Убрать его не вариант, потому что я никак не объясню домашним, почему я боюсь вещи, которая стоит в этом доме всю мою жизнь и стояла задолго до моего рождения. Меня и так слишком упорно пытаются отправить к психологу, а лучше – к психотерапевту. Я сама не уверена, что странная женщина в зеркале мне не мерещится.

Ладно, пока буду пробегать быстро и зажмурившись и все же подумаю над походом к врачу. Может быть, в этом и есть выход из ситуации.

Я бы, может, и смирилась с тем, что немного поехала крышей, если бы не последние слова Даниила. Он, похоже, понял, что со мной чуть не произошло. А вот я – нет. Нужно завтра обязательно попытаться поговорить с ним в университете.

В моей комнате солнечно и уютно. В углу – стол с художественными принадлежностями. У мамы рука не поднялась его разобрать, когда я пропала. Здесь даже незаконченная работа – солнечный лес, скала и грациозная лошадь на заднем плане. Наверное, я уже не дорисую. Это рисовала прошлая я. Сейчас мне сложно возвратиться в те эмоции и в то состояние души.

Когда я вернулась, не смогла разобраться, а вот сегодня, чувствую, время настало. Я готова разобрать свои кисти, краски и карандаши. По одной причине: я до зуда в пальцах хочу рисовать и считаю, это очень важный итог сегодняшнего дня. Ко мне вернулось вдохновение.

Разобравшись на столе, перемещаюсь в шкафы, где навожу ревизию в вещах, потом переключаюсь на три стеллажа, которые заставлены пластиковыми контейнерами – там я, как настоящий канцелярский маньяк, храню кисти, мастихины, карандаши, линеры, ручки, пастель, краски и скетчбуки.

Еще немного дыроколов для скрапбукинга, ленточки и фурнитуру, тринадцать наборов фломастеров, гору тюбиков масла, тушь, кракелюр и многое другое.

Сегодня не хочу писать большой формат. Достаю пачку плотных акварельных листов формата А4 и долго выбираю материал, которым хочу работать. Останавливаюсь на акриле, мне кажется, он как нельзя лучше подходит для осенней работы. Яркий, плотный, немного лубочный, но я не к просмотру у строгого педагога готовлюсь, а хочу получить удовольствие. В том числе и от чистых ярких цветов.

Двигаю стол к окну, беру планшет и устраиваюсь творить. По привычке закидываю ноги на подоконник, положив под пятки подушечку, и вылетаю из реальности на несколько часов. Растворяюсь в творчестве и образах, которые рождаются у меня в голове.

Образ Даниила выходит сразу же, словно я изучила парня очень хорошо, делала наброски, прикидывала, как он смотрится на холсте, а не увидела с утра первый раз. Такое бывает очень редко.

Яркие медовые глаза, черные волосы на фоне полыхающих огненных кленов. Получилось ровно то, что я задумывала. Кручу работу и так и этак и, повинуясь какому-то мимолетному желанию, рисую парню не обычный, а кошачий вертикальный зрачок или… змеиный? Не знаю, откуда такая ассоциация? Но Даниилу идет. В образе появляется мистическая таинственность.

Выныриваю из творческого транса, когда открывается дверь в комнату.

– Маш? – ко мне обеспокоенно заглядывает мама. – Ты что сидишь одна в темноте?

Вздрагиваю и разминаю онемевшую шею, понимая, что меня окружает не солнечный день, а полумрак.

– Не заметила, как стемнело, – признаюсь я. Комнату освещает только лучик фонаря от мобильного телефона, направленный на рисунок. – Включи свет, пожалуйста.

Мама щелкает выключателем и подходит ближе.

– Ты рисовала… – В ее голосе благоговение и восторг. – Я так рада, что ты взялась за краски! Что это за мальчик? – с любопытством спрашивает мама. – Красивый. Но как же Андрей?

– А ты делаешь скульптуры только с папы? – усмехаюсь я, и она смеется в ответ.

Папа далеко не Аполлон. Мама у меня легкая и звонкая, со светлыми волнистыми волосами и хрупкой фигурой, поэтому и выглядит моложе своих тридцати семи лет. Хотя почти не пользуется косметикой.

– Нет, конечно же! Копии папы никто не купит! Всем подавай греческих богов и богинь!

– Вот поэтому и я не рисую Андрея.

– Хороший мальчик, – уверенно говорит она, разглядывая портрет. – Он заставил тебя снова взяться за краски. Я что пришла? Там ужин готов. Пойдем есть!

– Ты приготовила ужин? – удивляюсь я (это правда особенное событие в нашей семье), но мама фыркает.

– Нет, сегодня нас кормит доставка.

– Бабушка поздно вернулась? – понимающе хмыкаю я, и она со вздохом кивает.

Да уж, только бабушка спасает нашу творческую семью от голодной смерти. Все остальные не очень дружат с готовкой. Я умею варить яйца и макароны, и в нашей семье это считается навыком, достаточным для выживания.

Сегодня мне удается избежать похода на кухню. Пока я отмываю руки и нос от акрила, мама с бабушкой уже приносят все в столовую и расставляют на большом овальном столе. Сегодня у нас итальянская кухня. Паста с морепродуктами, пицца и пара салатиков.

Узрев все это на столе, я моментально вспоминаю, что сегодня не обедала. В животе урчит, и это не укрывается от бабушки.

– Марья, почему ты не ела суп?! – строго спрашивает она, но отвечает мама с благоговеньем в голосе:

– Маша сегодня рисовала! – За столом воцаряется потрясенное молчание, и, пользуясь произведенным эффектом, мама добавляет: – Красивого мальчика!

Весь ужин разговоры об этом. Признаться, напрягает, но рисовать красивых мальчиков – это нормально, а вот видеть в зеркале незнакомок – нет, поэтому я рада, что речь не заходит о том, как я провела день.

Мои не очень любят Андрея. Мне всегда казалось, что это просто нежелание выпускать меня из семьи. Может, и так. Кто бы из парней ни появился в моей жизни, семья отнеслась бы к нему подозрительно и прохладно.

А парень с портрета их вдохновляет. Он далеко, он – просто рисунок и подвиг меня вернуться к творчеству.

Сбегаю от подколок мамы и бабушки и многозначительного папиного молчания.

Оказавшись в комнате, вспоминаю про телефон, в который не заглянула с того момента, как вернулась домой. Вместо ответа на кучу взволнованных сообщений Ольки посылаю подруге фотографию портрета Даниила и, чувствуя, что долг выполнен, тут же отрубаюсь, уже не увидев восторженных смайликов подруги.

Вокруг пахнет пожухлой травой и осенью, щека лежит на чем-то мокром и мягком, похожем на мох, а голова раскалывается от боли. Сон навалился тяжелым одеялом, и как бы я ни хотела открыть глаза, не могу этого сделать. Но что-то не дает мне окончательно нырнуть в беспамятство. Держит в этой реальности.

Слышу шелест листьев, где-то вдалеке – журчание ручья и пересвистывание птиц. Воздух густой и тяжелый, свежий, какой бывает только осенью в предгорье среди невысоких кривых сосен и густого колючего кустарника.

В звуки природы вплетается еще один. Шаги. Осторожные и практически бесшумные. Почему-то мне совершенно не страшно.

Чувствую теплые пальцы на щеке и вздрагиваю. Медленно поворачиваю голову через невыносимую боль и открываю глаза, чтобы утонуть в золотистой радужке с вертикальным зрачком. Точно в такой, какую я изобразила на портрете.

Завороженно смотрю на склонившегося надо мной парня.

Красивое лицо с неестественно гладкой кожей, угольные брови, прямой нос и резкая линия губ. На шее – массивная золотая цепь с медальоном. Длинные, почти до плеч, волосы перехвачены на лбу алым шнурком.

– Тихо, не шевелись. Ты упала с большой высоты. Мне нужно понять, какие у тебя травмы, – говорит он, осторожно приподнимая мою голову и подкладывая под нее руку. – Потерпи немного.

Я вскрикиваю от невыносимой боли, из глаз брызжут слезы. А незнакомец сначала проводит свободной рукой по моему телу (почти не касаясь, но я все равно чувствую идущее от его ладони тепло), а потом тихо приказывает:

– Поспи, так будет лучше.

И я послушно закрываю глаза и отключаюсь.

А просыпаюсь уже в своей кровати, но в носу до сих пор запах осеннего леса, в ушах шум ручья, а перед глазами – вертикальная прорезь зрачка и переливающееся золото радужки.

Сон настолько реальный, что я долго не могу прийти в себя и отдышаться. За окном темнота. Даже луны не видно из-за низких туч. Приоткрываю окно и вдыхаю свежий воздух, в лицо летят капли дождя, попадают на пересохшие губы. Сердце, которое ускорило бег, наконец-то замедляется. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, раз за разом прокручивая в голове короткое, но яркое сновидение.

Надо ложиться спать, но руки трясутся, а слишком реальный сон не идет из головы. Тянусь к стакану с водой, чтобы промочить пересохшее горло, но он пуст. Конечно же! Я вылила воду из него в баночку для мытья кистей. Идиотка. Когда я рисую, то окружающий мир перестает существовать, оторваться от холста бывает невероятно сложно, иногда это приводит к не самым обдуманным поступкам. Вылить питьевую воду, чтобы помыть кисти, вытереть их о майку – все это очень хорошо знакомо любому художнику.

Накидываю на плечи халат и в темноте топаю по длинному коридору на кухню. Я растеряна, в смятении и поэтому благополучно забываю про подстерегающую меня опасность за зеркальной гладью. Меня больше волнует сон.

С одной стороны, меня зацепил парень, которого я увидела. Я его рисовала, и он вполне мог мне присниться. Ничего удивительного. Но с другой – мне кажется, этот сон вполне мог быть реальностью. Кусочком воспоминаний. Может быть, искаженным, но с намеком на то, что случилось со мной больше года назад.

– Вернись ко мне… – тихий, проникающий в самую душу шепот заставляет меня замереть и испуганно сжаться. Квартира будто погрузилась в какую-то иную реальность, мир вокруг замер и стал вязким, словно кисель. Тяжело шевелиться, думать, сопротивляться.

Медленно разворачиваюсь и вижу перед собой зеркало, которое немного светится изнутри.

В зеркале – женщина, ставшая за короткое время совсем знакомой. Пронзительные глаза, длинный малахитовый сарафан и тугая черная коса, похожая на змею.

– Иди ко мне, Марья, – говорит она и делает шаг навстречу, замерев прямо перед зеркальной поверхностью. Смотрит на меня пронзительно и протягивает руку. – Я последний раз тебя прошу. Ты еще не закончила свою работу. Иди ко мне.

Мне хочется повиноваться. Какая-то часть меня знает: женщина права и мне действительно нужно вернуться.

И я делаю нерешительный шаг навстречу. По щекам текут слезы. Кажется, мое тело знает лучше, чем я, что меня ждет, если я шагну в зеркало.

– Нет! – Я отпрыгиваю, трясу головой, сбрасывая наваждение, и совсем по-детски прячу руку за спину, словно это способно меня спасти.

На лице женщины из зеркала появляется злость. Красивые брови хмурятся, и она в бешенстве взирает на меня. Кидается навстречу и врезается в зеркало с другой стороны, а меня отпускает. Потому что я понимаю: она не может пройти в этот мир, ко мне. А я, получается, к ней могу? Поэтому она зовет меня, уговаривает и подстерегает. У незнакомки просто нет надо мной власти.

Отступаю маленькими шажками в сторону кухни. Пить мне хочется до сих пор, а женщина злобно шипит:

– Ты пожалеешь! Ты мне должна, а я не прощаю долгов. Ты не сможешь меня обмануть, как это сделал он.

– Я тебя не вижу, – бормочу я и зажмуриваюсь, не желая вступать в диалог. Боюсь, она скажет мне что-то, что заставит меня передумать. Мне и так все это дается с большим трудом.

– Не смей! – шипит она.

– Я тебя не вижу! Не вижу, – упорно, с надрывом повторяю я, чувствуя, как ослабевает притяжение, и бочком двигаюсь в сторону кухни, стараясь игнорировать волну силы, исходящей из зеркала. – Я не вижу тебя! – повторяю с нажимом и пробегаю на кухню.

Плюхаюсь на стул, пытаясь отдышаться, а потом долго и жадно пью воду из графина. Сумасшедшая ночка. Я совершенно точно схожу с ума.

Эта меланхоличная мысль почему-то не пугает. Возможно, потому, что я прекрасно знаю: это не сумасшествие. Это привет из того года жизни, про который я забыла. И, кажется, там действительно было что-то важное, что мне непременно надо вспомнить, пока не случилось непоправимое. Потому что совершенно очевидно: обычных девочек, год проживших в горах, не пытаются украсть через зеркало.

Обратно пробегаю мимо зеркала, бормоча как мантру: «Я никого не вижу», но успокоиться получается, только когда оказываюсь в своей комнате. Но вот со сном, похоже, до конца ночи придется попрощаться, и я даже не пытаюсь лечь. Это не имеет смысла. В голове слишком много мыслей, и меня слегка трясет.

Включаю лампу, достаю лист бумаги и решаю порисовать. Хорошо успокаивает, раз уж ночь обещает быть бессонной (точнее, уже раннее утро, у горизонта появляется полоска рассвета). Через два часа все равно вставать в университет.

Сегодня я обязана выловить Даниила. Пока я не знаю, о чем с ним буду говорить, но у меня еще много времени. Хватит, чтобы понять, как выстроить диалог.

Рисую до самого утра. На сей раз – без смысла. Орнаменты, круги, фактуры и прочие радости, которые позволяют отвлечься от тяжелых мыслей. На кухню снова иду с опаской, самая первая из всей семьи, поэтому переживаю, что странная женщина снова будет меня пугать. Но нет – сегодня с утра все тихо. Зеркало, помутневшее от времени, не таит никаких секретов.

Варю кофе, как учила бабушка: медленно и неторопливо. Тогда он получается густым, бодрящим и дает заряд хорошего настроения на весь день. Медленно зеваю и жалею, что немного недоспала. На пары выхожу раньше чем за час и иду быстрым шагом, наслаждаясь осенним воздухом. Специально выбираю длинный путь, чтобы прогуляться. Народу немного, несмотря на утренние часы. Наш район не в самом центре, и здесь достаточно спокойно даже в семь утра в будни.

Неторопливо ползущую за мной по пятам машину замечаю не сразу. Как-то не привыкла, что за мной кто-то может следить. Но машины мчатся по своим делам, обгоняют меня, и только один большой черный внедорожник тащится с черепашьей скоростью, немного меня обгоняет и притормаживает у обочины. А едва я вырываюсь вперед, снова начинает медленно тащиться за мной. Это напрягает.

Спешат люди по своим делам, машины, следующие в плотном потоке, изредка сигналят ползущему с черепашьей скоростью внедорожнику, а я понимаю, что совершенно беззащитна среди толпы. Машина снова притормаживает, и я притормаживаю вместе с ней, делая несколько неуверенных шажков назад и готовясь бежать.

Из приоткрывшейся двери показывается высокий широкоплечий мужчина. Такой же, похожий на первого, как две капли воды, появляется со стороны пассажирского сиденья.

Я не жду, куда они направятся, а разворачиваюсь и кидаюсь бежать. Едва не сбиваю держащуюся за руки парочку, чудом огибаю бабульку и ускоряюсь, увидев пустое пространство перед собой.

Бежится легко. Я понимаю, что даже не задыхаюсь, а еще убеждаюсь, что мужчины следуют за мной. Вопрос: зачем? Неужели меня хотят похитить прямо среди улицы? Но это бред! На нас и так подозрительно косятся, но пока никто не вмешивается.

Сворачиваю в сквер и несусь в сторону университета, понимая, что преследователи не отстают, а знакомая уже машина поджидает меня на выходе из парка. Сворачиваю на боковую тропинку и продолжаю бежать, поражаясь тому, что никто по-прежнему не обращает на меня внимания, словно не видят. Выскочив через боковой проход из парка, вижу, что черный автомобиль уже подъезжает, а со спины меня теснят мужчины.

– Девочка, тебе помощь нужна? – спрашивает сухонькая бабулька, единственная из встреченных мной людей, кто обратил внимание на погоню и не остался равнодушным.

– Я… – теряюсь, понимая, что могу ее подставить.

– Да вот племянница опаздывает, – отзывается мой преследователь, и я киваю. Потому что бабулька мне точно не поможет. Мне никто не поможет.

– Хозяйка ждет тебя, Марья, – говорит мужчина, едва старушка уходит.

Чувствую на локте давление руки, но, едва мы выходим за ворота, вырываюсь и вновь бросаюсь бежать, понимая, что машина совсем близко и от нее мне не уйти. А вот от грузного неповоротливого мужика – вполне реально. Оказывается, я быстрее и, похоже, выносливее.

Ускоряюсь и почти врезаюсь на повороте в притормозивший передо мной хищный мотоцикл. Парень, сидящий за рулем, мне кажется смутно знаком, но лицо скрывает глухой шлем. А стройное спортивное тело затянуто в кожу. Так сразу сообразить, кто это, не могу, но, судя по словам, он собирается мне помочь.

– Быстро садись! – бросает он.

Я вскакиваю за спину гонщику, не сомневаясь ни секунды. Кто бы это ни был, он пугает меня меньше, чем преследователи.

Мотоцикл с визгом тормозов срывается с места, и я иррационально вжимаюсь в спину парня, обхватывая его руками за талию и прислоняясь пылающей щекой к кожаной куртке. Он ведет уверенно, лавируя между автомобилями. От преследователей мы отрываемся очень быстро. Попетляв по городу, мотоцикл тормозит перед университетом. Откуда гонщик знает, что я тут учусь?

Парень ждет, пока я слезу.

– Спасибо… – начинаю я, но незнакомец перебивает:

– Держи! – Он достает из кармана потемневшие от времени четки. – Не расставайся с ними. Защитят.

– Что это? Кто ты? Что вообще происходит?

Но парень не слышит. Он уже дает по газам и скрывается за поворотом, а я потрясенно смотрю ему вслед.