Внешне порядочные гурманы отличались легкой полнотой. Быть упитанным означало одновременно и нечто субъективное, и золотую середину между полнотой и худобой – хотя маятник, как правило, все же отклоняется ближе к первому, полнота воспринималась как признак здоровья – физического, экономического и даже морального. С эпохи Возрождения и до XIX века упитанность также считалась критерием женской красоты, тогда как худые и голодные женщины приравнивались к уродливым. В ту эпоху были свои секреты красоты в искусстве обретения и поддержания пышных форм. Так, упитанные венецианские и неаполитанские женщины ели два вида марципана в «Рассуждениях о морали» (Discorsimorali, 1609) Фабио Глиссенти, а парижанки Первой империи предпочитали шоколад. По словам Гримо де Ла Реньера, шоколадные конфеты господина Де Бове позволили бы «многим хорошеньким женщинам» вновь обрести «блеск и очарование, ибо нет красоты и свежести без некоторой полноты».

Однако прожорливость гурмана приводит к потере контроля над своим телом. Художественно раскрывая гротескный образ нищеты, картина «Пожиратели рикотты» (Mangiaricotta, ок. 1580), написанная Винченцо Кампи (1536–1591), иллюстрирует четырех гостей, троих мужчин и одну женщину, жадно набрасывающихся на сыр. На всех лицах запечатлено ошеломление, глупая радость, пустые взгляды и раскрытые рты. Безупречная белизна рикотты выделяется в темной цветовой гамме и тем более контрастирует с грязными руками, загорелыми лицами, гнилыми зубами и ртом одного из пожирателей, что разинул его, готовясь слопать очередной кусок сыра. Другой навис над подносом с едой, собираясь засунуть в себя еще одну ложку съестного, едва ли прожевав предыдущее. В это же время человек на заднем плане придерживает его своей грязной, неопрятной рукой за плечо, не давая съесть ему все в одиночку. Так, не церемонясь совсем, чревоугодник обнажает обнищалую натуру. Позабыв о всяком приличии, он не ест, а набивает до отказа грязный, беззубый и дурно пахнущий рот, демонстрируя его всем присутствующим. Он не просто жадно бросается на общий поднос, а словно закрывает всем телом его от других едоков. Мерзкий обжора ударился в крайность, глотая большие куски сыра, – и истинный идальго Дон Кихот не устает преподавать урок хороших манер таким персонажам, регулярно напоминая Санчо Пансе о том, как неприлично «жевать обеими сторонами рта одновременно».

Полный одержимости взгляд, устремленный на еду – не важно, на своей тарелке, у соседа или сервировочном блюде, – еще один маркер, выдающий обжору в обществе. Это напоминает случай с доктором Сэмюэлем Джонсоном, который, «когда садился трапезничать, <…> был полностью поглощен целью стола; а глаза его, казалось, словно пригвоздили к тарелке». В продолжении этого нелестного портрета, написанного Джеймсом Босуэллом в «Жизни Сэмюэла Джонсона» (The Life of Samuel Johnson, 1791), следует описание тела обжоры, зооморфное настолько, что просто не может не вызывать отвращения у обедающих за одним столом с доктором: герой отличается «зверским аппетитом, утолить который он всегда был настроен решительно, порой настолько, что вены на его шее вздувались, а пот сходил ручьями». Аналогичным образом воспринималось и пьянство, его ассоциировали с регрессом, гротескным и непристойным зрелищем лишенного разума тела, утратившего чувство меры и перешедшего все границы. Иными словами – существа, наплевавшего на приличия. Чем больше погружаешься в пьянство, тем больше теряешь человечность.

В противопоставлении хорошего вкуса и благородства прожорливости простолюдинству аристократическая исключительность дворецкого и домашней прислуги выигрывает над грубостью повара и подмастерья. Опрятность, элегантность и стройная фигура служили неотъемлемыми атрибутами дворецкого, какого-нибудь юнца-оруженосца и виночерпия, обслуживавшего барский стол, – чего нельзя сказать о кухонной прислуге. На немецких и фламандских гравюрах повара, как правило, изображают «узником» кухни – душного, прокуренного и замкнутого пространства. Человек на таком полотне обычно засален, тучен и неопрятен, с красным лицом, что выдавало явное пристрастие к выпивке, – еще один предрассудок, который наиболее прочно связан еще со времен Средневековья (вплоть до XX века) именно с образом шеф-повара. Украшающие немецкий кулинарный трактат Макса Румпольта «Новая кулинарная книга» (Ein new Kochbuch, 1581) две гравюры Йоста Аммана (1539–1591) иллюстрируют архетипический образ повара: выпирающий живот, обтянутый в неряшливую одежду, низко подпоясанный фартук, что подчеркивает тучность фигуры, и лицо с обрамлением двойного подбородка. Уничижительный образ встречается и в литературе, и его авторы использовали либо как что-то само собой разумеющееся в реальности каждого читателя, либо для придания комического эффекта сюжету. Так, например, грубая, ненасытная и сальная, толстая и жирная, пьяница, развратница и воровка, полувеликанша Маргутта в бурлескной истории флорентийского поэта Луиджи Пульчи «Моргант» (Morgante, 1483) сочетает в образе все стереотипы, связанные с кухаркой. Внешний вид человека может рассказать о нем многое: выступающий живот указывает на роль шеф-повара, а грубое выражение лица становится пометкой низкого социального положения. Фигура повара прежде всего выдавала его преступную связь с Гулой. Аллегорическое олицетворение этого порока, например, в «Иконологии» (Iconologia, 1603) Чезаре Рипы также выражено через выпирающий живот. Отрастившее журавлиную шею, чтобы лучше и дольше чувствовать вкус еды и вина, мерзкое Чревоугодие стремится лишь к тому, чтобы отъесться, подобно свинье, идущей рядом.