– Ника!.. Ника, Ника…
Мое имя. Мое и не мое одновременно, принадлежащее мне и чужое. Оно звучит снова и снова, вспыхивая ослепительными ветвистыми молниями в черноте.
– Ника, не уходи…
Я здесь… Но губы не слушаются. Молнии сшивают мне рот, вьются вокруг, шипят и постукивают.
– Не уходи…
Вспышки охватывают меня, стягивают руки и ноги, пеленают все тело, превращая в кокон. Серебристый кокон. Он слабо пульсирует. Это сердце. Мое сердце. Оно бьется, трепыхается, пытается прорваться сквозь тугие нити, но они сжимаются все крепче, стискивают грудь, сдавливают голову… Я в плену, тысячи рук держат меня мертвой хваткой – тысячи рук в ветвистых узорах небесного огня. Его огня… Черное небо с колючими венами амальгамы… В серебряных жилках пульсирует моя жизнь. Слабее… Тусклее… Тоньше…
Молнии вспыхивают в последний раз и затухают. Наступает тьма. Мое сердце останавливается.
– Ника!..
НИКА… Ника… Ника…
Солнечное эхо разрывает пустоту. Тьма вспыхивает янтарем. Огненные росчерки прорезают ее, кромсают на куски, оставляя на черном небосводе реки лавы. Его огонь, его… Небо опрокидывается, и лава вливается мне в грудь.
Блеск. Мерцание моего имени… Ни-ка, Ни-ка… Перестук стрелок хрономера, едва уловимый, нарастает, разбухает, как пузырь, наполняется гулом и объемом. Он вбирает меня в свое ритмичное естество, и тело начинает пульсировать вместе с ним, с этой плотной массой золотистого звука. В алом золоте дрожит моя жизнь.
Мой собственный огненный бог…
Тьма наливается солнцем, рассеивается… и исчезает.
Я открываю глаза – и вижу закатное пламя радужки, в котором тают угольки тьмы.
Дождь. Он стучит по крыше. Барабанит тонкими пальцами о жесть, настойчиво и дерзко, врывается в горячий сон. Вязкий мрак отступает, прореживается рыжими пятнами. Дождь не умолкает – все громче и громче, так что жесть раскаляется и начинает плавиться, испуская горький запах дыма и невыносимый жар…
Я разлепила веки. В воздухе стояла легкая серая пелена, отчетливый дымный душок вползал в ноздри. Где-то рядом горел костер – сквозь поволоку я различала оранжевые отсветы на стене, на редких сохранившихся деревянных плашках, за которыми поблескивал металл. Я хотела повернуть голову, чтобы увидеть пламя, но в глазах потемнело от обжигающей боли.
Все тело горело, будто огонь развели прямо подо мной. Краем мутного сознания я удивилась, почему не пахнет жженой плотью. Стены уходили вверх, наклоняясь друг к другу, и где-то в недосягаемой выси чернел круг ночного неба. На нем мерцала единственная звезда.
А потом небосвод заслонило лицо Теслы. Он что-то сказал – но тугой звон в ушах превратил слова в пыль. Я с усилием качнула головой. Каждый мускул словно вывернули наизнанку. Кожа казалась изодранной пылающей оберткой, на которой не осталось ни единого целого дюйма. Я не могла взглянуть на себя, не могла пошевелиться. В памяти вдруг всплыл убитый пленник – отвратительная розовая плоть, – и к горлу подкатил тошнотворный ком страха. Глаза защипало, по щекам покатились прохладные струйки. Губы пронзило – резкой, мучительной соленой болью, – и я все вспомнила. А потом слезы ненависти, гнева и стыда лились без остановки.
Солнце – это то, что убивает
Тесла отирал их рукой. Капли и ручьи впитывала серая ткань глов, становясь черной. Его лицо будто плыло надо мной. Глаза… Светлые, полупрозрачные… Золотые.
– Я думал, что потерял тебя, Ника… – Эти невероятные глаза блестели. – Твое сердце не билось почти четыре минуты. Я все расскажу, – ответил он на мой вопросительный взгляд, – но позже. Сейчас мы в безопасности. Это старая градирня. Здесь можно остаться на несколько дней.
Мне столько всего хотелось у него спросить – и столько сказать. Но я по-прежнему оставалась нема. В бушующем пламени, охватившем тело, ярко вспыхивали отдельные очаги: лицо, левое плечо, подреберье.
– Я унес тебя так далеко, как смог. Чертовы ублюдки тащились за мной до самой границы своей земли. Наверное, надеялись, что я упаду. Будь они прокляты!.. Нет, не важно, – перебивал он сам себя, – просто расслабься…
Его голос уплывал куда-то вдаль.
Тесла…
Горячие руки осторожно распахнули лишенную пуговиц блузку, и я зажмурилась до рези в глазах, представив,что он видит… Я не могла взглянуть ему в лицо. Больше – не могла.
Тонкие, невероятно чуткие пальцы ощупывали плечо там, где клинок вошел в «Симбэкзо», лишив руку способности двигаться – и, возможно, навсегда. Тесла был поразительно аккуратен – сквозь горячечную дымку пробивалось тупое удивление, как могут эти пальцы, еще недавно державшие глок и отправлявшие в небытие мутов, стать настолько нежными. Кракеры… Те из них, кто мог себе позволить редкие старинные книги по медицине, были так же нежны.
Может быть, он тоже кракер. Мысли текли вялым потоком, как загустевшая на морозе вода. Может быть, может быть… Удивительный, уникальный кракер, который не знает ничего о кавитаторах…
Глаза жгло. Не в силах дольше сжимать веки, я подняла взгляд.
Тес-сла…
Закушенная губа, блестящий бисер пота на лбу. Обнаженные руки в закатанной до локтей рубашке – и вязь символов на предплечьях, новая, сложная, ало-блестящая. Та вязь, которой не было, пока мы не попали к безумным язычникам. Вплавленный в кожу металл.
Огненный бог…
– Я отдал этим сумасшедшим только заглушки с акумами и несколько фрагментов кабелей. – Размеренный голос резонировал в груди совсем не размеренными, сбивчивыми и втрое ускоренными ударами. – Их тупость сыграла нам на руку – этого было достаточно, а когда они увидели кровь, то и вовсе потеряли голову… Я постараюсь восстановить твои импланты. Не знаю как, но знаю, что это возможно.
Восстановить… Мне захотелось рассмеяться. Он шутит? Чем заменить разорванные нейрокабели – честным словом? Чем спаять разбитые контакты на платах – тлеющим углем?
У нас не осталось ничего. Ни оружия, ни бензина, ни даже запасной одежды. Тесла снял рубашку, и ткань сухо затрещала под его пальцами. Почти половина подола ушла на перевязки. И каждый раз, когда мягкий холст туго ложился на пылающую рану, я беззвучно кричала – от бессилия и отвращения к себе, от собственной бесполезности. Если бы не я… Если бы не я, он бы ушел просто так. Я не купила ему свободу, о нет – «отмеченного богом» язычники отпустили бы задаром. Он ушел бы, не волоча на себе бесчувственное тело, не выматываясь, не тратя время на меня, он бы отдохнул, да даже его рубашка была бы целее…
Солнце – это то, что убивает
В памяти всплывали лица – тех, кто погиб, встретившись со мной. По моей вине. Мальчишка-нафтер, так глупо бесивший меня своей дерзостью. Наивная и добрая Ньют. Если бы не я, они остались бы живы. Тайфун не застиг бы маленькую хозяйку большого дома – ей ни к чему было бы бегать по лестницам, она нашла бы укрытие заранее, так же заранее, как знала о приближающейся стихии. Ублюдки Немого не тронули бы пацана, и он не валялся бы под равнодушным небом, лишенный и жизни, и машины, и его лукавое лицо не глодали бы шакалы – а, возможно, целовала бы сейчас какая-нибудь маленькая чумазая дизельщица… Нет, не тайфун и не громилы Немого убили их. Их убила я.
Я.
Я… Святые машины, как больно…
– Потерпи, еще немного потерпи, Ника.
Не знаю, почему я не отключилась. Возможно, от злости – черная, как нефть, злоба затопила меня всю, поднимаясь откуда-то из глубин души, из давно забытых и похороненных воспоминаний, претензий и неудач. Организм с перебоями, но вливал мне в кровь дозы адреналина, с трудом справляясь без привычного «адрена», сердце судорожно вздрагивало, и я распахивала глаза, когда по телу катилась ледяная волна.
Тесла, Тесла, Тесла…
Сияющие контуры лица. За его спиной – отчаянно слепящий огонь. А в моей груди – такой же отчаянный страх, ведь этот свет посреди ночи – верный маячок для каждого, кто захочет войти без спроса.
А мы… без спроса…
Кашель с привкусом крови. Горящие пальцы тут же – у губ. Сложенная ковшиком ладонь. Морозная прохлада талой воды.
– Я промою рану, – продолжал Тесла. Я чувствовала его легкое дыхание на своей коже, веяние жара от его рук на ребрах. – Найди еще немного сил, ладно?
Я промычала что-то утвердительное. И сжала в кулаке полу куртки.
Это оказалось труднее, чем я думала. Намного труднее, и не потому, что мне было больно. Я давно стала одним сплошным комком боли. Но каждое его прикосновение будто рвало клещами. Нет, он был бережен и нежен. Но еще несколько часов назад эти же руки разрезали мою плоть. Эти же пальцы сжимали кинжал, впивавшийся в мое тело, и тело до сих пор все помнило. Слишком свежо было ощущение вырываемых из меня наживую частей – не моих, но ставших моими, сросшихся со мной. Слишком близко – чувство того, как тянутся кабели, оплетенные нервами и сосудами, как они лопаются, как рвутся капилляры, трескается кожа, расходятся мышцы…
Руку вдруг свело спазмом. Я шевельнула кистью. Под пальцами было горячо и липко, на ладони прощупывались мокрые лохмотья кожи. Я сглотнула.
– Осталось последнее, – донесся голос Теслы. – Еще чуть-чуть…
Найди еще немного сил. Найди… И я находила. Не знаю откуда – выгрызала из собственной души какие-то мне самой неизвестные ресурсы. Казалось, я выжата досуха, но слезы все текли и текли. И я держалась, выворачивая и пожирая себя ради себя же. Но прежде всего – потому, что так просил он. Потому что это я все еще могла для него сделать.
– Мне нечем перекусить скобы… – Тесла лихорадочно-растерянно рылся в карманах брюк. – Проклятье…
Я медленно подняла правую руку, касаясь его запястья. Колючая пружина боли, едва сжавшаяся, снова распрямилась, выстреливая. В глазах почернело, их застило дымкой. Но я упрямо не опускала ладонь.
Солнце – это то, что убивает
Тесла остановился, в золоте радужки заплескался вопрос.
Из горла вырвались то ли стоны, то ли жалкое мычание. По щекам вновь побежали злые слезы, от которых жгло глаза, жгло всю кожу, и так измученную безжалостным солнцем. Я отвела его запястье и жестом освободившейся руки попросила остановиться. Выше ладонь никак не поднималась – я не могла указать на свой рот, просто не могла, как будто вместе с «адреном» из меня вырвали какой-то блок питания, вырвали и растоптали, как шаманка – сигналку, мой источник сил.
– Хорошо, – кивнул Тесла. – Ты что-то придумала.
Он не стал спрашивать что, и от этой простой заботы внутри все перевернулось. Сердце сжалось, в глаза будто сыпанули острых лезвий.
Малейшее движение обжигало огнем всю нижнюю часть лица, сквозь плотно стиснутые губы сочилась кровь – во рту горел ее лихорадочный привкус. Медленно разомкнув зубы, я коснулась языком передних резцов. Язык дрожал, противная дрожь охватила и всю нижнюю челюсть. Я чувствовала, как трясется подбородок, как текут слезы, капают на пол со щек. Глубоко вдохнуть, чтобы побороть дрожь, никак не получалось – только порывистые короткие вздохи, частые и неровные. Я словно пыталась дышать в комнате, откуда выкачали весь кислород.
Пальцы судорожно дернулись, когда язык коснулся загнутого края скобы, нащупал заусенцы на кромке. Огонь разлился по губам, превращая их в раскаленную лаву, в пылающее озеро кислоты. Впиваясь ногтями в ладонь, я еще сильнее разомкнула зубы и зацепилась верхним резцом за нижний загнутый край проклятой железки.
На то, чтобы распрямить его, ушла вечность. Упираясь языком в нижнюю губу, я сжимала зубами колючий кусок металла и тянула его, тащила, гнула. Кислый вкус железа мешался со вкусом крови, я сглатывала ее, кашляя, и снова тянула. По подбородку текло, блузка стала мокрой. Металл скрипел на зубах, визжал, сопротивляясь. Что-то треснуло и царапнуло десну, язык наткнулся на сколотый край зуба, и в этот момент проклятая железка наконец подалась.
Трясущейся рукой я коснулась скобы. Горячая липкая сталь на моей коже. Вздохнула. И потянулась языком к второй железке.
Он все это время смотрел мне в глаза. Не отводил взгляд, редко моргая. Сжимал мою безжизненную левую кисть в своих раскаленных ладонях. Я не могла отвечать ему тем же. Внутри все мертвело от боли и стыда, заставляя смотреть мимо, и лишь мельком я видела, как темнеет его радужка, словно тускнеет бесценное золото, оставленное на произвол времени.
Я накрыла правой ладонью его руки. Земля подо мной уплывала в бесконечность, далекое небо качалось и вертелось, и только эти горячие сплетения пальцев, изящные, чуть шершавые, оставались надежными, неподвижными, уверенными. Настоящими.
Лужица талой воды блестела на полу. Я уставилась на нее. Плоский полированно-черный овал двоился в глазах. Я не могла даже выпить – не ради притупления боли, но чтобы унять чертов стыд. Я ничего не могла. Я просто распласталась среди глины, мусора и каких-то железных обломков – жалкая, искалеченная, в грязной разодранной блузке, с перемазанным кровью изуродованным лицом, бесстыдно выставленным напоказ. Если бы сейчас разверзся ад, я бы нырнула туда, не задумываясь, – лишь бы скрыться от этих внимательных глаз, от этого взгляда, полного сострадания, ни капли которого я не заслуживала.
Наконец последняя железка подалась.Тяни, беззвучно сказала я.
Руку что-то мягко качнуло. Я разжала онемевшие пальцы и опустила взгляд.
На запястье Теслы наливались темным размытые следы. Кривые бороздки прочертили кожу, и в них уже выступали бусинки крови – аккуратные ровные цепочки бесценных рубинов. Я подняла ладонь – полукружия ногтей обводил алый ободок.
Солнце – это то, что убивает
Прости… Слово так и осталось непроизнесенным. И без того пылающие губы обожгло новой волной пламени, я прижала руку к лицу, чувствуя, как сквозь пальцы струятся соленые слезы и соленая кровь.
– Ника… – Ладонь, опустившаяся на мое плечо, была теплой даже сквозь блузку. – Давай закончим.
Я мелко кивнула, отнимая руку от лица. Закрыла глаза.
И сжалась, когда пальцы, коснувшиеся моих губ, показались прохладными. Но они не дрожали. Я чувствовала малейшее их движение. Как они взялись за скобу. Как стиснули ее. Как дернули…
Мир вспыхнул пламенем. Перед зажмуренными веками разлился пожар, алая волна затопила сознание, стремительно темнея. Я вздрогнула и полетела в черную пропасть.
Должно быть, обморок длился недолго. Когда я сумела открыть глаза, вверху все так же покачивался непроглядный лоскут неба. От мерных качаний меня замутило, и я снова зажмурилась. Под веками плыли цветные круги.
На губах разливался вкус влаги и крови. Я шевельнула верхней – совсем слегка. Сквозь тупое онемение пробилась свежая струна боли, но движениям больше ничто не мешало. Поверх рта ощущалось что-то мягкое и влажное – наверное, смоченная талой водой ткань.
Спине было жестко. Под ладонью холодил шершавый пол. Почему-то мерз живот – я чувствовала кожей касания сквозняка.
– Постарайся ничего не говорить какое-то время, – донесся, как сквозь вату, голос Теслы. – Я остановил кровь, но проколы еще свежие. Придется помолчать, чтобы затянулись. Просто здорово, что ты не сможешь мне возражать, правда?
И весь ужас, злость, ненависть и вину будто смыло, смело теплым ветром. Пришлось сделать усилие, чтобы не рассмеяться. Я плотно сомкнула губы, готовые растянуться в жалкой улыбке.
– Вот и все, – произнес Тесла, – отдыхай.
Его пальцы в последний раз коснулись меня.
– Тесла… – хрипло рванулось из груди.
Я должна была это сказать. Назвать его имя. Единственное, еще имеющее смысл.
– Да, Ника?
– Спаси… бо… – выдавила я.
Горячая рука накрыла мою ладонь.
– Держись, солнце.
Солнце.
Я вздрогнула.
Ты зовешь меня солнцем… Но солнце – это то, что убивает.