Тесла оказался прав. Когда утром мы открыли дверь, снаружи на нас дохнуло студеным воздухом. Щеки моментально защипало. За ночь под навес намело почти ярд снега – белые перекаты застыли у стены, по углам скопились наносы высотой с меня. Я представила, что мы остались бы здесь, и к горлу подкатил ком.

В тепле у костра одежда высохла. Высохли и ботинки – впервые за много дней. Я пожертвовала куском ткани, чтобы обмотать штанины на щиколотках прямо поверх голенищ, в надежде, что так снег станет меньше забиваться внутрь.

Мутов видно не было. Но больше, чем встретить их, я опасалась снова обнаружить закрытое тучами небо. И это опасение стало реальностью.

Вокруг простиралась бесконечная белизна, уже осточертевшая до отвращения. Бесцветные от снега камни и такой же линялый небосвод. Впрочем, туман окончательно рассеялся и стал виден склон, по которому нам предстояло спускаться.

На нем тоже высились опоры. Такие же, как с другой стороны, – раздвоенные верхушки оканчивались квадратными решетчатыми площадками. Тросы между опорами покрывал белесый слой инея. Стальные жилы туго натянулись, уходя концами в груду бетонных плит, замыкавшую стройный ряд. Еще одна разрушенная станция.

– Пойдем напрямик?

Мне не нравились эти опоры. Было в них что-то зловещее, в этих древних стальных монументах – такое, как в Торонто. Как будто металл ликовал, что пережил человека, что освободился из-под его гнета, и больше не намеревался никого к себе подпускать.

Я встряхнулась, избавляясь от наваждения. Ерунда. У стали нет души и не может быть эмоций. Но что-то мешало просто сбросить эти мысли со счетов. Я привыкла доверять своей интуиции – она никогда меня не подводила.

С опорами было что-то не так.

– Напрямик проще всего. – Тесла показал на плавно уходящий вниз склон. – Здесь самый пологий спуск.

Теперь, когда местность вокруг больше не скрывали туманные клубы, можно было рассмотреть гору. Слева и справа она круто обрывалась скалистыми отрогами, а впереди… Впереди, за склоном с опорами, на сколько хватало глаз, тянулся целый горный хребет. Земля тут вспучилась складками, как плохо расправленное одеяло.

Наверное, это тот самый великан, что передвигал по ночам камни, думала я, вбивая подошвы ботинок в плотный снег. Здесь его неубранная постель, и мы влезли в нее, как клопы – которых с минуты на минуту могут прихлопнуть…

Странный звук я услышала не сразу. За шорохом наста и стонами ветра далекий шум вначале показался отголоском наших собственных шагов.

Но он приближался.

– Муты!

Их было не меньше трех десятков. Еще не животные, но уже и не люди, они мчались, низко пригибаясь к земле и порой отталкиваясь от нее руками. Ветер донес взвизгивания и топот.

Две пули синхронно ушли в толпу, и два мута, запнувшись, повалились на снег. Но остальные словно не заметили этого. Перескакивая через тела собратьев, они продолжали бежать.

– Наверх!

Стальная опора выросла совсем рядом – железный гигант с приваренной к нему тоненькой лестницей.

– Ника, быстрее!

Я рванулась ввысь. Узкие перекладины обжигали холодом, зажатый в руке вальтер стучал о промерзшее железо. Позади внизу сухо щелкнул выстрел, по металлу лестницы пробежала дрожь – Тесла поднимался следом.

Решетчатая площадка наверху продувалась всеми ветрами. От высоты на миг закружилась голова. Поручни с двух сторон были сломаны, и настил обрывался в пустоту.

– Что дальше?! – прокричала я, перекрывая свист шквала.

Муты уже поравнялись с бункером, послужившим нам ночным пристанищем. Еще несколько секунд – и они доберутся сюда. Мы просто не успеем снять всех.

Взгляд Теслы скользнул за мое плечо.

– Туда! – Он кивком указал на трос. – Соседняя опора!

На столбе, следующем вниз по склону, не было лестницы.

Я сунула вальтер в кобуру и выдернула из брюк ремень. Ухватившись за поручень, шагнула к краю и перекинула петлю через железный канат.

Опора вздрогнула, когда первый мут с ходу налетел на нее, и затряслась под натиском стаи. Я зажмурилась и оттолкнулась от настила.

Упругий воздух ударил в лицо, в ушах зашумело. Под ногами разверзлась пустота – однако всего на мгновение, и, приоткрыв глаза, я увидела, как навстречу летит стальной бок опоры в колючих шишках болтов.

Меня протащило мимо него, но ремень зацепился за катки и рывком остановился. От сильного толчка концы петли чуть не вырвало из рук. Воздух выбило из груди, ноги заболтались в ярде от настила, ручка сумки больно врезалась в плечо. Несколько мутов внизу откололись от основной стаи и прыгали прямо подо мной, наскакивая на столб.

Я подтянулась, кое-как зацепившись носками за решетчатый металл. Обхватила щиколотками поручень и подтянулась снова, выбираясь на площадку. Ветер швырнул в лицо волосы, сердце бешено ухало. Я обернулась.

Муты уже осадили верхнюю опору. Один за другим они лезли по перекладинам, топча сородичей, наступая на лапы и головы.

Тесла, стоя у края площадки, взмахнул рукой. Блеснул зажатый в кулаке нож, и показавшаяся у настила голова дернулась, брызнула алая кровь. Подошва ботинка врезалась в череп полузверя, отправляя мута в обратный полет. Но на его место уже лезли другие.

– Сюда!..

Мой крик потонул в свисте ветра. Не знаю, услышал ли Тесла, но повторять не пришлось.

Еще один мут, всхрапнув, распластался на площадке, из распоротого горла текла кровь. Следующий кувыркнулся вниз, сбивая по дороге цепляющихся за лестницу. Трое верхних увернулись, их всклокоченные головы показались над настилом, но Тесла уже стоял на краю, перебросив свой ремень через трос.

Еще через секунду он был рядом. Я помогла ему забраться на площадку, и мы сели, прислонившись к сужающемуся у вершины столбу.

Муты бесновались. Они заполнили весь решетчатый настил на противоположной опоре, и старое железо стонало под их весом. Полузвери цеплялись за поручни, падая и сталкивая друг друга. Один ухватился за трос и попытался доползти до нас, перебирая короткими мясистыми пальцами, но уже на первых дюймах сорвался.

Теперь мы могли разглядеть этих мутов. Все они, как будто размноженные искусственно, были одинаково коренастыми и плотными. Под кожей ходили мускулы. Муты не носили одежду – ее им заменял густой волосяной покров. В приплюснутых широких черепах глубоко сидели темные глаза.

Ничего особенного в них не было. Я видела подобные стаи много раз. Как и пустынные волки, такие муты не отличаются умом, но страшны своей звериной напористой силой. В их сердцах никогда не иссякает ярость – они готовы грызться до конца, пусть даже и до собственного, им чужд страх, в том числе за себя. Оставшись один, такой мут будет до последней секунды бросаться на врага, пока не издохнет. Ему и в голову не придет бежать от тех, кто только что перебил всю его стаю, даже если представится такой шанс.

Некоторые считают эту безудержную злобу результатом утраты разума. Угрюмой тоской по чему-то потерянному, которая может прорваться лишь в форме агрессии. И я склонна согласиться.

Такие муты не понимают слов и жестов, не понимают опасности. Они не понимают ничего, кроме разделения на своих и чужих, а чужие – животные, мутанты или люди – подлежат уничтожению. Может быть, так эти полузвери пытаются отомстить своим более удачливым собратьям. Но я всегда предполагала, что месть – слишком сложная категория для их крошечных мозгов, ведь муты не делают разницы между разумными и неразумными чужаками. Не уверена, что они вообще способны эту разницу осознать. Они просто убивают и пожирают, пожирают и идут убивать дальше. В их глазах пылает неизбывный голод.

– Они не уйдут. – Я подтянула колени к груди, словно так можно было отдалиться от рычащих внизу и впереди существ. – И не подумают убраться, пока мы здесь. Мы – их добыча.

Вместо ответа Тесла вынул магазин глока.

– Это все. – Его глаза казались прозрачными из-за отражения светлого неба. – Сколько у тебя?

– Столько же, – угрюмо буркнула я.

На двоих – вдвое меньше, чем нужно. Мы не сможем просто перестрелять этих волосатых тварей и уйти. Не сможем.

Убитый полузверь так и валялся на площадке, и его мохнатая туша дергалась, когда на нее в очередной раз наступали. Один из мутов вдруг схватил труп за руку и потащил к краю настила. Но, вместо того чтобы сбросить ношу, он подкинул безвольное тело кверху. На трос.

Труп тяжело шлепнулся обратно, не долетев. На площадке оживились. Несколько мутов разом заухали, захлопали себя по бокам. Трое подхватили тело и, держа за ноги, подбросили повторно.

Со второй попытки мертвяк повис на тросе. Я вжалась в столб.

– Дерьмо всех чертей ада…

Четыре мута с визгами и рыком ухватились за конечности мертвяка, оттолкнулись от площадки – и помчались к нам.

Трос вздрогнул. Толстый металлический канат застонал, провисая под весом полузвериных туш. Стальные жилы натянулись – и разрезали труп, будто лезвием.

Вниз посыпались синеватые внутренности вперемешку с ошметками мяса. Хрустнул и переломился позвоночник, и миг спустя лопнула белесая кожа на спине. Мертвяк полетел вниз, увлекая за собой тех, кому оставалось жить меньше секунды.

– Господи боже, святые машины…

Я зажала руками рот. Наружу рвались рвотные спазмы.

Из четырех упавших один еще шевелился. Он вяло перебирал ногами и постанывал, но на него никто не обращал внимания. Муты суетились, втаскивая на площадку второй труп.

– Они будут пробовать снова. – Взгляд Теслы не отрывался от копошащейся стаи. – Возможно, в конце концов перебьют друг друга, пытаясь до нас добраться. Но я бы не стал на это рассчитывать.

– Пока у нас есть чем их встретить. – Я передернула затвор вальтера. – Дальше придется врукопашную.

Следующий труп, раскачиваясь, заскользил по канату. За него цеплялись двое, и плотная туша выдержала их вес. Но мы не дали мутам приблизиться к площадке.

Один выстрел – и висевший слева закувыркался вниз с дырой в груди. Мертвяк, которого теперь никто не удерживал с этой стороны, соскользнул за ним вместе со вторым мутом.

– Раз.

Возможно, эти полузвери и хотели плевать на свою жизнь, но совсем уж безмозглыми они точно не были. На следующем мертвяке снова поехали двое, но теперь один из них висел впереди, держась за руку и ногу трупа, а другой точно так же цеплялся сзади.

Выстрел из глока снял переднего мута, но второй удержался. Секунды, пока подстреленный падал, хватило его собрату, чтобы добраться до площадки. Он с размаху уцепился ногами за поручень, отпуская дохлое тело, и с гиканьем потянулся к нам.

Палец сам вдавил спуск. Мут, разбросив руки, на миг замер, словно удивляясь. И полетел вниз.

Я отерла с лица горячие брызги. В ушах звенело.

Я видела его глаза. Черные, бездонные, переполненные злобой. Глаза, в которых плескалось безумие.

Смерть еще двоих вызвала в стае глухое рычание. Муты перестали возиться у столба и подняли головы. Все как один они смотрели на меня и Теслу – точно такими же безумными глазами.

И в этот момент я поняла: они до нас доберутся. Сгрызут опору, если понадобится, и доберутся.

Ветер успокоился. Он разогнал тучи и, словно решив, что его дело сделано, угомонился, перестав гонять в воздухе снежную пыль. Мы сидели на площадке и смотрели через решетчатый настил на мутов, окруживших опору. Те тоже сидели – прямо на снегу, изредка вскидывая лохматые головы и взрыкивая.

Вышло солнце. В безветрии под его лучами было тепло, и первые полчаса я подставляла светилу озябшее лицо – не забывая, впрочем, прикрывать глаза. А потом начался ад.

Солнце в этих широтах, казалось, висело ниже. Но, несмотря на холод и снег вокруг, оно точно так же было готово безжалостно изжарить все живое. Его лучи жгли кожу, жалили через одежду, высушивали изнутри. Металл нагревался. Платформа, на которой мы сидели, стала теплой. Свисавшие с поручней сосульки истаяли почти мгновенно – нам удалось отломить по одной, остальные превратились в воду, утекшую сквозь настил.

Хрустя рассыпающимся на зубах льдом, я натягивала на лицо капюшон. У севера нельзя ничего просить – ни снега, ни воды, ни тепла. Все, о чем просишь, он обращает в пытку. Безумный, беспощадный край, готовый пожрать всех и вся. Измененный людьми и оттого на них озлобленный. Совсем как муты.

Мутам тоже приходилось несладко. Время от времени кто-нибудь из них срывался с места и, хрипя, начинал кататься по насту. Некоторые рыли в сугробах ямы и укладывались туда, большинство грызли снег. Но они не уходили.

Солнце поднималось. Неспешно, но неотвратимо ползло вверх по небосводу, словно каждую минуту доказывая: жарче быть может. И будет.

Слепящее белое полотно склона отражало солнечные лучи, и мириады блестящих кристалликов резали глаза даже сквозь защитную ленту. Во рту пересохло. Пустые бутылки сухо гремели в карманах – у нас не было запаса воды, ведь к чему он, если вода, пусть и замерзшая, прямо под ногами? Я вдруг задумалась: мы уже настолько привыкли к этому невообразимому сокровищу, к этой роскоши, что перестали замечать ее… Злились, проклинали, топтали ногами. И только теперь, сидя на верхушке металлического колосса, я всей кожей ощущала каждый дюйм, отделяющий нас от бесценной сверкающей белизны.

По спине и под мышками стекал пот. Я давно стянула штормовку, оставив наброшенным лишь капюшон, распахнула куртку и ветровку, расстегнула ворот блузы. Но это не помогало. Жара все усиливалась – меня будто нагревали изнутри.

Время шло. Муты, ворча, бродили вокруг опоры. Изредка кто-нибудь из них, словно ошалев, кидался на клепаный столб, и тогда опора содрогалась. Такие толчки выводили меня из тупого душного оцепенения. Я вздрагивала, распахивала глаза и снова начинала ощущать: раскаленное железо у себя за спиной, горячую ладонь на своем плече, жаркое дыхание нагретой стали. И видеть: светлые глаза Теслы, очерченные красным, вылинявшее до прозрачности небо, решетчатый металл с давно облезшей краской. Столб какое-то время гудел, утихая, и под этот монотонный низкий гул мои веки опускались. А потом новый мут ударял ногами в опору, и все повторялось сначала.

Немилосердно болела голова. Виски как будто разрывало изнутри, словно череп набили комками колючей сухой кипяток-сныти и они, не помещаясь там, пытались протолкнуться наружу. В горле стоял тугой вязкий комок. Сердце вяло трепыхалось, во всем теле будто не осталось ни единого мускула, не превратившегося в тряпку. На губах было влажно и солоно, и когда я с трудом подняла руку и отерла под носом, то на пальцах остались красные разводы.

Солнце прилипло к небосклону. Время остановилось. Возможно, стрелки на моем хрономере все же ползли вперед, но у меня не было сил, чтобы это проверить. Я плыла где-то в белом море, бесконечном белом море, ледяном и пылающем одновременно, и его волны качали меня, качали, качали…

Опора дрожала. Я приоткрыла глаза, поднимая голову. Вокруг потемнело, на секунду все застлала пелена. А когда она рассеялась, я встретилась взглядом с Теслой – и одновременно мы посмотрели вниз.

Муты бросались на столб – уже не по одному, а группами. Стальной исполин вздрагивал и, наверное, раскачивался бы, если б мог, – но два десятка болтов толщиной в мою руку крепко удерживали его на основе.

– Чего это… они? – Собственный голос, хриплый и еле слышный, заставил меня вздрогнуть.

Тесла не успел ответить. Но я уже сама разглядела ответ.

Вдалеке, у самого края хребта, быстро двигалась темная точка. И она приближалась.

– Еще муты? – Я потянула из сумки бинокль.

Руки слушались вяло, и секунды, потребовавшиеся на это простое движение, словно растянулись на час. Сердце сбивчиво отсчитывало удары. Если это новая стая… Картины поочередно вспыхивали в воспаленном мозгу. Муты встают друг другу на головы и добираются до нас. Муты выворачивают из земли опору вместе с основанием… Муты виснут на тросе и обрывают его, взбираясь, как по канату…

– Это не муты.

Те, кто приближался к нам, действительно не прыгали на четырех конечностях, а шли. Шли ровно и быстро, шагая по снежному покрову так же уверенно, как по твердой земле.

И через пару минут их уже удалось разглядеть.

Это были люди. Одетые в странные балахоны с просторными полами, колыхавшимися при движении. Каждый держал в руках длинную заостренную палку, которой постукивал о землю при ходьбе. Шаг – удар – шаг. Шаг – удар – шаг…

Я следила за этим гипнотическим ритмом, за раскачивавшимися полами балахонов. Пришельцев было почти столько же, сколько и мутов. Сначала мне показалось, что все они женщины. Но вскоре в дрожащем окуляре я рассмотрела угрюмые заросшие лица, а затем и сами платьеобразные наряды: дикое сочетание кусков брезента, шкур и какой-то странной светлой ткани вроде древнего истертого кожзама. У всех на головах были капюшоны, из-под которых свешивались лохматые нечесаные пряди. Многие закатали рукава своей странной одежды, подставив солнцу дочерна загорелые руки.

Чем ближе становились пришельцы, тем сильнее бесновались муты. С удвоенной злобой они бросались на столб, будто и впрямь пытаясь его повалить. Затея, обреченная на неудачу. Это должны были понимать даже полуживотные. Но они продолжали и продолжали, словно зная, что произойдет дальше. И не желая отдавать свою – уже загнанную – добычу.

Пришельцы налетели на мутов мгновенно, быстро и яростно. Они не произнесли ни слова, не выкрикнули никакого клича – в воздухе раздавались лишь визги и взрыкивания, перемежаемые ударами палок. Действо, жестокое и кровавое, было не боем, а бойней. Через несколько минут с мутами покончили. Лохматые тела усеяли пространство под опорой, а снег на много ярдов вокруг окрасился в кармин.

Пришедшие потеряли двоих. Но муты полегли все до единого, и никто из них даже не пытался бежать. Воины, на телах и одеждах которых их собственная кровь смешалась с полузвериной, толкали ногами истерзанные трупы – и во мне шевельнулось уважение к глупым, но бесстрашным созданиям. Однако лишь на секунду.

– Пересчитать! – раздался резкий окрик. И я вздрогнула: голос был женским.

Воин снял капюшон. Спутанные волосы упали на плечи, открывая лицо.

Это действительно была женщина. Уже пожилая – щеки и лоб густо избороздили морщины, но минуту назад, глядя, как ловко она орудует своей палицей наряду с остальными, я ни за что не назвала бы ее немощной.

Она единственная осталась стоять неподвижно, пока остальные обходили поле битвы. Но вряд ли причиной тому был почтенный возраст. Приказ отдала именно она.

Ее палку венчало причудливо загнутое навершие. Глаза, густо обведенные чем-то темным, цепко оглядывали тела. В закрученные дредами пряди волос были вплетены не то косточки, не то отполированные кусочки древесины, которые постукивали при каждом движении головы. Кожа на лице и руках была коричневой от загара, но, словно этого показалось мало, ее покрывали хаотичные черные пятна. Губы тоже были обмазаны черным, а на щеках и на лбу виднелись расплывчатые росчерки.

Женщина вскинула взгляд на опору. На миг наши глаза встретились – и, несмотря на жару, вдоль позвоночника прокатилась ледяная волна. Воительница улыбнулась: черные губы растянулись, обнажая щербатый ряд потемневших зубов.

Моя ладонь сжалась на вальтере. Краем глаза я видела, как Тесла приподнимает глок.

Их столько же, сколько и мутов. По-прежнему чересчур много. Но на этот раз отсидеться не получится. Эти дикари играючи расправились со стаей, и им ничего не стоит сделать то же самое с нами.

В случае чего последняя пуля всегда может быть моей.

Мы переглянулись. Долгое, бесконечно долгое мгновение я смотрела в солнечные глаза Теслы – отражения всех солнц этого мира – и ждала одного: простого кивка.

Но решить нам не дали.

Что-то коротко свистнуло в воздухе, больно кольнуло плечо. Я скосила глаза – в куртке торчала игла. Длинная, с мой палец – обычная игла с пластиковой канюлей, какие часто еще попадались в городах. Выгоревший зеленый пластик тускло поблескивал на солнце. А острие, воткнувшееся мне в руку, было измазано чем-то рыжим.

Я схватила иглу, чтобы выдернуть ее, но пальцы почему-то стиснули воздух. Мир вокруг поплыл, размазываясь, и последнее, что я успела увидеть, – как Тесла, закрыв глаза, падает набок. Что-то ударило меня в ребра, и свет окончательно померк.