– У нас маловато съестного, – вернул меня к реальности голос Теслы, – но сейчас мы можем только ждать, пока сменится погода.

– Там, снаружи, еще целая кладовка дохлого мяса. – Я заставила себя отвлечься от мыслей о собственных кишках, развешанных по стенам. – Доски для костра тоже можно найти.

– Ты права, – задумчиво ответил мой спутник. – Надеюсь, горничная не расстроится, что мы здесь похозяйничали.

– Кто?..

Ответом мне был короткий взгляд – не то удивленный, не то досадливый. Тесла подбросил в костер пару обломков, скормил сонному огню купюру из сильно похудевшей пачки.

– Далеко нам еще? – спросила я. – Ночью по мегаполису не особо побегаешь.

– Зато днем здесь гораздо проще передвигаться, чем в пустошах, – возразил Тесла. – Руины дают много тени.

– Так далеко или нет?

– Около шестидесяти миль.

Я присвистнула. Шестьдесят миль по пустошам – это два-три дня пути. Но, когда под ногами вместо степи бетонный лом и железо, два дня могут превратиться в декаду.

– Карта великого человека не врет?

– Город так изменился… – Тесла вдруг осекся. Шагнул к кровати, обходя летящую из окна морось. – Изменился с тех пор, как была составлена эта карта.

– С чего бы? – хмыкнула я. – Прошло всего-то несколько веков да случился один апокалипсис.

Мой спутник усмехнулся. Я наблюдала за ним, подперев голову руками. Внутри грызло, желудок скручивался в комок, но по руке разливалось приятное сытое тепло. Казалось, вместо крови по венам бежит ток – горячий, плотный, живой ручей чистой энергии из напоенного силой акума. Отчасти, впрочем, так оно и было.

– Маки… – Я вдруг кое-что вспомнила. – В книге пса говорилось о маках. Но те «цветы», что мне причудились в пади, выглядели иначе.

– Вряд ли пес когда-нибудь встречал маки. – Тесла пожал плечами. – Не думаю, что этих тварей пускают в теплицы. Он наверняка представлял маковое поле по-своему – так, как позже увидела ты.

Костер медленно горел, чадя голубым дымом. Тесла поворошил обломки носком ботинка, повернулся ко мне, опершись плечом о стену. Ленивый огонь окрасил охрой край его плаща.

– Что ты знаешь о замкнутых системах?

– Что?.. Это миф. – Я наморщила лоб, вспоминая. – Считается, что где-то есть обособленные области пространства, замкнутые сами на себя. Непрерывный цикл, регенерация, безотходное производство… Мечта затворника. Прототипы таких систем якобы создавались искусственно – считалось, что это шанс для человека пережить катастрофу. Но разработку так и не довели до ума… Не успели. И теперь каждый недобитый сопляк-разведчик хвалится, что находил такие вот ячейки. Правда, они всегда почему-то оказываются разрушенными и кем-то давно опустошенными. Само собой, добро из мифических ячеек тоже исключительно мифическое. Никто и никогда в глаза не видел ни самой системы, ни артефактов из нее.

Я облизнула пересохшие губы. Хвойная смола окончательно размокла, став почти безвкусной.

– Замкнутая система на то и замкнутая, что в нее никто не вмешивается, – сказал Тесла, терпеливо дослушав. – Если в ней что-то нарушить, цикл прервется и начнет распадаться ядро. Система будет изживать себя… Ну, это не важно, – вдруг оборвал он рассказ. – Суть в том, что в замкнутой системе изначально отсутствуют любые факторы угрозы. Это основной принцип и задача: обеспечить безопасность человека, его выживание. Весь алгоритм, вся схема ячейки подчиняются этому принципу.

– Ты так говоришь, будто лично создал десяток-другой замкнутых систем. – Я ухмыльнулась и повернулась к нему вполоборота.

Тесла промолчал. Достал из рюкзака пустую бутылку, срезал дно, кончиком ножа проткнул в пробке пару дырок. Оторвал от подкладки плаща кусок ткани, закрыл им горлышко бутылки и завернул пробку.

– Замкнутая система не дает человеку никакой информации об окружающем мире, – наконец произнес он. – Раньше было такое понятие: «Расти, как цветок под стеклом»…

– Чушь! – фыркнула я. – Он не вырастет, задохнется.

– Вырастет, – спокойно возразил Тесла, присев перед костром и щепкой сгребая в сторону прогоревшие угли. – Если создать внутри стеклянного колпака условия, при которых почва будет регулярно увлажняться, а вырабатываемый кислород – поглощаться другими организмами, чей метаболизм дает углекислый газ. Например, человеком. Это и есть замкнутая система. – Он достал вторую бутылку, срезал верхушку. – По сути, Земля тоже представляет собой такую систему, только экстраполированную. Макроскопических масштабов и несоизмеримо более сложную. В нашем же случае количество процессов в системе сведено к возможному минимуму. А теперь представь, что будет, если разбить стеклянный колпак.

Я представила. В горле защипало – не то от жалости к цветку, не то от кислотных испарений в воздухе.

– Существует ничтожная вероятность, что не приспособленное к окружающему миру существо сумеет выжить, – продолжал Тесла, насыпая остывший уголь в бутылку. – Но эта цифра все же отлична от нуля. И выживший организм начнет приспосабливаться. Как – уже другое дело…

Он снова помолчал. На секунду скрылся в комнатушке, чтобы вернуться с полной бутылкой. Ржаво-бурая вода покачивалась в емкости, сочась сквозь толстый слой угля и тряпку. Тесла вставил полную бутылку в пустую – на дно упала прозрачная капля.

Сырая едкая хмарь дышала в окна. Над мегаполисом повисла мертвая тишь. Я невольно задумалась об услышанном. Если разбить стеклянный колпак… Не это ли произошло с человечеством? В день Гнева Господня HAARP’ы разбили хрупкий озоновый слой. Но выжившие начали приспосабливаться: кто-то научился пить «жгучую воду», кто-то оброс роговой чешуей. Мы называем таких мутами – мы, люди. И презираем их, сидя в истлевающих хибарах, обвешанные сигналками, задыхающиеся от воздуха, которым муты свободно дышат. Мы боимся их, ненавидим их… завидуем им?

Ветер нес в окно брызги дождя, они долетали до середины комнаты, оставаясь на полу расплывчатым мокрым пятном. Давно сгнивший паркет отсырел, и зябкая влажность проникала даже сквозь подстеленную куртку.

– Холодно?

Я неопределенно мотнула головой, но Тесла уже снимал плащ. Тяжелая накидка улеглась мне на плечи. Подкладка еще хранила его тепло.

Он опустился рядом, неуловимым движением скрестив ноги. Двумя пальцами взял меня за подбородок и чуть приподнял – наши лица оказались вровень, в его янтарных глазах застыло мое отражение, неподвижное, как и я сама.

Его губы оказались мягкими и неожиданно прохладными, обветренная кожа чуть царапала язык. Пальцы горели огнем, словно весь жар тела сосредоточился в них. Обмотки изоленты покалывали, цеплялись за непослушные кнопки, шершаво скользили по талии над ремнем брюк.

Спина коснулась разбросанной куртки, до последней секунды поддерживаемая горячей рукой. Он спустился ниже, касаясь губами шеи, и я зарылась лицом в его волосы – темные в сумрачном свете, влажно-мягкие, пахнущие дождем и ветром. Моя рука потянулась к его рубашке, неловко преодолела сопротивление первой пуговицы, и он словно вздрогнул, застыл на мгновение, поднял голову – снова то странное выражение узнавания – и еле заметно кивнул, соглашаясь как будто скорее с собой, чем со мной.

В полумраке его тело казалось оливковым. Темные полосы от кистей до локтей, загорелый треугольник на месте ворота рубашки – следы безжалостного солнца. От него пахло соленым, пахло пылью и травами. Вдоль рук сбегали серебристые узоры – чуть выпуклые, сглаженные, точно затвердевшие.

И он был чист. Когда на пол упали брюки и белье, мне открылось не тронутое аугментациями тело. Мои ладони обшарили каждый уголок – сперва нежно, потом лихорадочно-жадно, поспешно, неверяще. Запнулись на спине, задержались, коснувшись бугристых росчерков – хаотичной вязи старых шрамов.

Тесла дышал жадно и жарко, его губы касались моих ключиц. Свободная рука чуть помедлила, расстегивая пуговицу блузки. Я дернулась, и горячие пальцы остановились, всего лишь распахнув воротник. Хвойное дыхание ожгло грудь сквозь ткань, волной прокатилось по телу. Под задравшимся подолом жгучая ладонь легко коснулась кожи, на миг замерев – там, где ребра слева перечеркивал выпуклый шрам «адрена».

Я сомкнула ладони на его спине. Ненужные брюки скользнули к коленям. Он навис надо мной, упираясь в пол одной рукой, – чтобы в следующий миг накрыть, заполнить и растворить в себе, раскаленном и крепком, как абсент, в запахе смолы и пота, в бережной сладости губ. Мои пальцы скользили по влажной коже, исчерченной неровными отметинами, словно карта. И все мое существо следовало этой карте, двигаясь вместе с ним в одном ритме, все дальше и дальше, вперед, выше и глубже – пока не дошло до конца и не опало, бессильное, опустошенное, смытое жаркой волной.

Я прерывисто вздохнула, расцепляя руки. По запястью скользнуло что-то плотное, и до меня вдруг дошло, что все это время нас укрывал его плащ.

Он отстранился, садясь рядом. Я тоже села, подтянув колени к груди. Застегнутая блузка прилипла к телу. Порыв ветра, влетевший в окно, обдал прохладой.

Тесла снова набросил плащ мне на плечи, расправил, кутая оголенную шею. Подобрал с пола брюки.

– Откуда это? – спросила я, ведя ладонью по его спине.

– Шрапнель, – коротко ответил он. Звякнула пряжка ремня – металлический волк защелкнул свою пасть.

– Шрапнель…

Колючее слово застряло в горле. Не думала, что она еще где-то используется. Разве что какие-нибудь психи из укрытия или бандюки могут поставить пушку для защиты своей территории. С них станется… Но зачем стрелять из такого орудия по людям?

Я кашлянула, подтягивая штаны. Застегнула молнию. Взгляд упал на рубашку Теслы – она лежала изнанкой вверх, и мне был хорошо виден ворот. Потертая черная ткань без следов обязательной метки.

Я прищурилась, всматриваясь в переплетения нитей. Никаких обрывков, ни следа прокола. Метка не оторвалась – ее просто никогда там не было.

Очередной порыв ветра показался ледяным. Еще один факт, еще один кусочек мозаики. По метке на одежде твой труп всегда опознают. Разведчик может забрать себе вещи, но обязательно принесет споротую метку – как знать, вдруг при жизни ты был кому-то дорог? И, возможно, этот кто-то даже всплакнет, когда от тебя останется только обрывок истрепанного материала с криво вышитым именем. Никто не вызверится, увидев на пришлом твои вещи, – это пустоши, и это закон волчьей стаи. Даже если пришелец будет твоим убийцей, это всего лишь скажет о том, что из вас двоих именно он оказался сильнее.

А если плакать по тебе некому, метка укажет разведчику, что он должен воздать почести. Он помолится за тебя придуманному богу, и, может быть, этот бог окажется настолько щедр, что подарит твоей душе покой. Самый последний барыга, захудалый меняла или владелец тухлого притона носит метки, эти индульгенции, шансы на отпущение грехов.

Не носит метку только тот, кто не желает, чтобы его опознали – даже после смерти. Для кого забвение – не пугающая чернота, а верх чаяний.

Тесла молча смотрел на меня. В его взгляде было что-то непонятное – сложная смесь из тепла, сожаления и сочувствия.

Мои пальцы коснулись суховатой шершавой кожи. Провели по щеке – вверх, к косой ниточке, отчеркивающей светлые глаза.

Тесла перехватил мою руку. Вместо шершавости кожи – шероховатая ткань гловелетт. Уже привычно горячие ладони.

– Это прошлое, Ника. – Он бережно, но твердо отвел мое запястье. – То, что ушло и не вернется.

Ответ был неожиданным. Я застегнула пуговицу блузки. Поправила на плечах его плащ, украдкой взглянув на изнанку у ворота. Ничего. Наверное, я удивилась бы, увидев там метку.

Тесла не спешил надевать рубашку. Сидел, снова скрестив ноги, положив ладонь на рукоятку глока. Мой взгляд скользил по его обнаженному торсу, снова ища на коже следы аугментики, выходы портов, разъемы для акумов, что угодно, – и не находя. Только ниточки ало-серебряных узоров на руках, только странную изоленту, закрывающую ногти и подушечки пальцев.

Вот почему он так просто позволил раздеть себя, пренебрегая – в который уже раз – негласными, но незыблемыми правилами. Покажись только тому, кому полностью доверяешь. Но это не тот случай, и доверие здесь ни при чем. Ему просто нечего скрывать. Кроме одного: как он сумел выжить в мире, где без имплантов немыслима жизнь?..

Рана на его левом плече не затянулась до конца. Повязка сползла, обнажив кожу. Темная окаемка, словно траурная канва, очерчивала неправильный абрис. Неровные рваные края – след когтя плакальщика. В середине, внутри темной каймы, расползалось бледное желтоватое пятно.

Вокруг раны чернота переходила в алое. Ветвистые «молнии» все так же бежали по коже, едва уловимо поблескивая. Точно такие же, как на моей левой руке.

Там, на крыше, – это был удар током. Не искра статического электричества, а ощутимый, сильный разряд. «Молнии» – следы этого удара, а их серебристый блеск – частички металла, вплавившиеся в кожу под действием электрической дуги. Вот почему на моей руке эти знаки сконцентрированы вокруг плеча. Но Тесла чист, на его теле нет никаких металлических вставок. Почему тогда его руки покрыты этими «молниями»?

Тесла потянулся к рубашке, но я коснулась его запястья, останавливая. Взглядом указала на рану. Он помедлил. Кивнул. Вынул из кармана брюк сигарету, прикурил.

– Фляжка в рюкзаке.

В бутылку уже натекло на треть. Я встряхнула прозрачную жидкость, коснулась пальцем. Вода не жгла. На вкус она оказалась тухловатой и с оттенком железа, но не едкой.

Я вытащила из сумки мятую жестянку из-под сои, тщательно вылизанную накануне, налила воды до половины, придвинула к огню. Капли на стенках зашипели, исходя паром.

Тесла смотрел мимо меня – куда-то в сереющий прямоугольник окна. Тонкая коричневая сигарета, зажатая меж пальцев здоровой руки, сочилась горьковатым дымом.

Я нашарила в кармане рюкзака фляжку. Бросила на расстеленный плащ.

– Нож.

Прикусив фильтр уголком рта, Тесла одной рукой вынул складной клинок. Темная сталь блеснула на раскрытой ладони.

Отточенное лезвие замерцало красным, жадно облизываемое всполохами огня. Острие потемнело, впитывая костровой жар. Взгляд ловил фигуру Теслы сквозь размытые кольца дыма.

Я отложила нож. Убрала с огня жестянку с бурлящей водой, нацедила густо-зеленого пойла из фляжки. Пар от кипятка быстро рассеивался в холодном воздухе.

Тесла курил, не глядя на меня. Я подошла, присела рядом. Он успел снять повязку, и кусок материала, когда-то бывший моей банданой, сиротливо лежал на штормовке. Бандана заскорузла от крови. Я помяла ее в руках. Дотянулась до своей куртки, сняла с шеи шнурок с заточкой, отпорола внутренний карман и разорвала его надвое. Мягкий заношенный материал скользнул в жестянку.

Тесла молчал, по-прежнему отвернувшись. Я вздрогнула вместе с ним, когда смоченная ткань коснулась его руки. Вода в емкости моментально побурела. А у меня застучало в висках и внутри черепа словно что-то сдавило, когда под слоем смытой полузасохшей крови проступили рваные края.

И я могла поклясться, что где-то там, в глубине, между слоями пергаментной кожи и сочащихся сукровицей мышц серебристо и влажно блеснуло.

Нож уже остыл, отдав весь впитанный жар промозглому холоду. Я сжала в ладони отполированную рукоять.

– Готов?

Мой спутник коротко кивнул. Я вдохнула, перехватывая нож поудобнее.

Первый надрез, секунду помедлив, будто раздумывая, брызнул в стороны, засочился желто-алым. Я подхватила мокрую ткань, стирая вязкий гной вперемешку с кровью.

Отточенное лезвие снова полоснуло вдоль темной каймы. Бурый ручеек рванулся вниз и захлебнулся, впитываясь во влажный материал. К смятой тряпке прилип лоскут почерневшей окровавленной кожи.

Тесла не двигался, зажав в пальцах забытую сигарету. Смотрел в окно, молча, закусив губу. Прозрачные капли блестящими дорожками расчерчивали побледневшие виски.

Я продолжала. Острие снова и снова вгрызалось в омертвевшую кожу, до тех пор, пока вокруг раны не осталось ни одного гадливо-черного кусочка. Кровь заливала руку, мои пальцы скользили в ней – горячей, густой. Драгоценной.

Нож полетел на пол, поверх раны легла сухая ткань. Я обхватила плечо Теслы, прижимая материю плотнее. Частый пульс вливался в меня сквозь подушечки пальцев.

Долгий выдох едва слышно прошелестел в шуме дождя, сливаясь с щелчком зажигалки. Я облизнула пересохшие губы и с тупым изумлением почувствовала на них проступившую соль.

По подбородку стекало теплое, железисто-кислое на вкус. Я утерлась свободной ладонью. Зубами оторвала от куртки кусок изодранной подкладки, смочила в воде. Бросила в жестянку пропитавшийся кровью материал.

– Послушай… – Я сделала паузу, подбирая слова. – То убежище в опоре моста… Возможно, внутри оно действительно хорошо сохранилось.

– Оно заперто. – Струйка горького дыма смешалась с чадом костра. – Так что да, могло и сохраниться.

– Тот район вообще намного целее. – Я выжала ткань. Кровь уже не текла, лишь сочилась крупными ленивыми каплями. Я провела скомканным обрывком по коже, стирая бурые разводы вокруг раны. – Нам еще далеко идти, и наверняка не везде будет, как здесь. Где-то могли уцелеть другие убежища. В них могут быть припасы. Какое-то оборудование…

– Это задержит нас, – оборвал меня Тесла.

– Ну и что? – Вышло резче, чем хотелось. – Пес больше не наступает нам на пятки, пара часов ничего не решит.

Я плеснула из фляжки на ткань, прижала к ране.

– Вот как. – Тесла улыбнулся уголком рта, и я не представляла себе, каких усилий ему это стоило.

Он повернул голову и протянул мне сигарету. Я стиснула кончик фильтра зубами, вдохнув терпкий дым. Закашлялась – затянулась слишком глубоко.

Тесла наконец посмотрел на меня – уже без улыбки. Слегка похлопал по спине. Даже через блузку я ощутила, как горят его пальцы. И как горит моя кожа там, где он коснулся.

– Ты забываешь о наших преследователях, – наконец сказал он. – Мы дадим им лишний шанс.

– Лишний шанс мы им дадим, если мне придется тащить тебя на себе.

– Ну о каком оборудовании ты говоришь, Ника? – Светлые глаза превратились в две узкие щелочки. – Зачем тебе ржавые скальпели?

– Рану надо прочистить. – Еще одна окровавленная тряпка полетела в воду. – Я сделала что могла, но этого мало. Нам нужен гидрохирургический модуль или хотя бы кавитатор. Иначе мы эти шестьдесят миль не пройдем.

Я выпрямилась – и успела заметить в глазах Теслы удивление. Он поймал мой взгляд, и его лицо снова стало непроницаемым. Затянулся, и между нами поплыл серый дым.

Мокрая ткань застыла в моей руке.

Так смотрит человек, впервые слышащий о чем-то.

– Ты медик? – спросил Тесла.

– Нет.

Густые клубы скрывали наши лица друг от друга. Я взяла его руку, снова провела тканью по горящей коже. До рези в глазах вгляделась вглубь раны – ничего. Неужели показалось?..

Я отпорола второй карман, приложила сухой обрывок к ране и замотала сверху банданой.

– Не обязательно быть медиком, чтобы распознать нагноение и некроз.

– Но ты разбираешься в оборудовании.

– Любой биохакер разбирается. – Я пожала плечами. – Сложно не знать, чем тебя регулярно режут и шьют.

Бандана слегка порозовела – блеклые пятна поверх высохших разводов. Я закрепила ее на плече Теслы. Дым рассеялся, смешавшись с дождем за окном. Мой спутник провожал серое облачко взглядом. Его профиль казался бумажным на фоне выцветшей стены.

Я порывисто наклонилась. Губы быстро коснулись лба – прохладного, сухого, с легким налетом соли.

– Я сейчас.

Поднялась, унося с собой жестянку. В ней плескалась частичка его.

В комнатушке я не стала закрывать дверь. Поставила емкость на пол, оперлась руками о грязный бортик ванны.

Либо он действительно чист, либо играет со мной. Только ребенок не знает, что такое кавитатор. Каждый, кому хоть раз вживляли имплант, в курсе всех варварских орудий кракеров. Подобное не забывается. Никогда.

Я медленно выдохнула, глядя на свое отражение в мутной воде. Знаки на коже – раз. Мертвый пес с опаленной шерстью – два. Удар током – три. И блеск, серебристый блеск в глубине раны – он не мог мне почудиться. Я видела то, что видела.

Тесла играет со мной. Разъемы наверняка скрыты под изолентой на кончиках пальцев. Акум может быть вживленным и подзаряжаться от внешней батареи. Это неудобно и рискованно, но такие технологии есть. Тесла мог заряжать его, пока я спала. Тогда все встает на свои места. Все, кроме одного: зачем ему лгать?..

Когда я вернулась, в его руке остался только фильтр. Тесла взглянул на меня. Будто до этого все его внимание было приковано к сигарете, а теперь в поле зрения нашлось место для чего-то еще.

– Хорошо. – Щелчком пальцев мой спутник отправил окурок в окно. – Если нам попадется убежище, мы его вскроем. И будем надеяться, что там нас поджидает что-нибудь полезное, а не нафтерская ловушка.

Он помолчал. Набросил рубашку, поморщился, расправляя рукава. Я наклонилась, касаясь потертого манжета. Однако он отвел мою руку – мягко, но настойчиво, – и поднялся. Я прикусила губу.

Тесла застегнул последнюю пуговицу, снова оставив распахнутым воротник. Железный волк на пряжке ремня косил мертвым глазом.

– Но сначала ты скажешь, кто нас преследует.

Сердце ухнуло вниз. Как он узнал?..

Мой спутник как ни в чем не бывало глотнул воды и взял за лапы тушку одного из убитых борратов. Блеснуло, разворачиваясь, лезвие ножа. Тесла надрезал шкуру животного и бросил на меня взгляд исподлобья. Светлые глаза потеряли прозрачность, налившись закатным янтарем. Влажная слипшаяся прядь волос упала на лоб.

Я подавила вздох. Завернула манжеты блузки, каменными ногами шагнула к нему, взяла вторую тушку. Лохматое тело уже остыло и оттого казалось еще более тощим и жилистым.

– Как ты понял?

– Ты торопишься, Ника. – Густая бурая кровь боррата закапала на пол. – И нервничаешь больше, чем хочешь показать.

– Вообще-то этоя настаиваю на убежище. – Заточка полоснула по шее дохлого зверя.

– Вот именно.

Я стиснула зубы. В этом коротком «вот именно» было все: и понимание, что я просто не желаю нас задерживать; и подтверждение, что лучше потерять пару часов, чем взвалить на себя обузу или встать перед нелегким выбором – бросить спутника либо тащить его на себе, хотя и выбор здесь иллюзорен, ведь безнадежных положено бросать… И осознание того, что для меня на первом месте вовсе не здоровье моего нанимателя, – осознание и спокойное принятие. И легкое, даже небрежное считывание – моего беспокойства, страха перед наступающей угрозой, боязни потерять хоть какую-то защиту и наивной попытки прикрыться мнимой заботой…

В повисшей тишине на пол вязко шлепнулась шкурка. Тяжелый дух сырого звериного мяса наполнил комнату.

– Ника?

– Не называй меня так!

Слова вырвались против воли. Я чертыхнулась, но было поздно. Тесла приподнял брови:

– Почему?

– Не люблю, когда меня называют по имени. – Я уставилась на спутанную шерсть боррата, старательно отделяя шкуру от плоти.

– Почему?

Прозвучавший во второй раз вопрос эхом отозвался где-то внутри. Почему? Потому что я вовсе не Ника.