Когда королевская власть трещала по швам, Мирабо тяжко заболел. Тогда это называли просто – подагрой. У него распухли ноги, нестерпимо болели суставы. Как говорили злые языки, сказались «годы развратной жизни». Сам Мирабо иронизировал: «Эта болезнь – как высший орден, который мне полагается за успех у дам!» Но все чаще ему приходилось кричать от боли, а не от страсти. Графу постоянно делали кровопускания, Мирабо принимал опиум и хинин, на время забывал о болях – и снова ораторствовал перед тысячами людей. А приятелям грустно признавался: «Я уже умер». Говорят, если бы он на время ушел из политической жизни, подлечился и отлежался – мог бы побороть недуг. Но он оставался политиком до кончиков пальцев.

Портрет графа Мирабо из воска на оливковом шелковом фоне. 1790-е

Его жизнь на гребне революционной бури оказалась недолгой. В эпицентре борьбы он пребывал меньше трех лет. Но это были годы, перевернувшие историю Франции и Европы.

Он приказал своему камердинеру помыть и побрить его, переодеть в чистый костюм. А доктору сказал с укором: «Разве вы не обещали избавить меня от болей при смерти? Сожалею, что оказал вам доверие». Это были последние слова «народного оратора».

Хоронил его весь Париж – как лидера революции. По такому случаю церковь Святой Женевьевы переименовали в Пантеон. Там было решено хоронить великих деятелей новой Франции, и начали с Мирабо. Но через полтора года арестовали королевскую семью. В покоях монарха провели обыск – и нашли бумаги, которые не оставляли сомнений, что лидер революции за хорошие денежки работал на его величество. Отныне революционеры называли Мирабо «проклятым предателем» и плевали в его гроб! 25 ноября 1794 года останки Мирабо откопали и под презрительный свист перенесли в безымянную могилу на кладбище для преступников.

Жан Дюплесси-Берто. Арест Максимилиана Робеспьера. 1796

Должны были пройти десятилетия, чтобы историки и политики сумели отнестись к великому борцу за свободу объективно. Он просто боялся революционных крайностей – и искренне сражался против них. Кто же виноват, что при этом он не был аскетом и получал королевские деньги? Рабом Людовика Мирабо не стал. Даже получая от него деньги, он часто выступал против монархистов и признавал только монархию, ограниченную законом, – конституционную. Жизнелюб Мирабо предвидел, что революция обернется большим кровопролитием, и пытался найти компромисс между борцами за свободу и вельможами. Монархисты принялись рассказывать, что перед смертью Мирабо произнес приговор революции: «Несу в своем сердце траур по монархии». Но это маловероятно. По крайней мере, ни доктор, ни слуга графа этого не подтвердили.

Сегодня память о Мирабо не стерлась. В конце XIX века в Париже построили грандиозный мост через Сену – и назвали его в честь знаменитого политика, несмотря на двусмысленность его славы. И до сих пор это творение инженерной мысли никто не переименовал! Про мост Мирабо сочиняют романтические стихи и песни, а значит, вспоминают и «самого продажного правдолюба» Великой революции. Все-таки он был истинным французом. Самоуверенный талант, авантюрист, любивший женщин, деньги и справедливость.