Всю дорогу до Севильи дядюшка Дон любовался испанскими равнинами. Я тоже временами кидала взгляд за окно. Мне нравилось смотреть на сухую, прожженную солнцем землю, редкие леса, виноградники, величественные линии горных хребтов. Такая она, Андалусия.

Ровно в половине первого скорый поезд привез нас на вокзал Санта-Хуста.

– Соль, ты помнишь? – спросил дядюшка Дон, пока я в навигаторе искала дорогу до Севильского собора.

– Я ищу…

– Севилья – это Сеул. Я когда-то тебе…

Я отложила телефон и посмотрела на дядюшку Дона.

– Конечно помню. Малага – это Мокпхо, а Барселона – Пусан.

– Ты ведь знала, что я сам все это придумал?

– Знала, восьмиклассницы все знают.

– Получается, если ты позволила себя обмануть, то и остальные тоже.

– Пусть это и ложь, но красивая.

– Спасибо. Значит, мы сейчас приехали в Сеул?

– Именно, на Сеульский вокзал. А теперь направляемся искать тюрьму, где был заточен Сервантес. Она находилась где-то в переулке за собором. В любом случае придется поймать такси.

Мы вышли из машины за один квартал до собора – так посоветовал таксист и не ошибся. Здесь оказалось столько туристов, что, не выйди мы вовремя… даже и подумать страшно, что тогда было бы. Пробираясь сквозь толпы, мы наконец оказались в нужном нам извилистом переулке. Я быстро пришла в себя и ввела в приложение адрес банка.

Вчера вечером мне удалось обнаружить дорожные записки одного эссеиста, который рассказывал про эту тюрьму. Он жил в отеле Мадрида и писал собственный роман о Дон Кихоте. В попытках обрести вдохновение он объездил половину Испании, чтобы попасть в те места, куда ступала нога Сервантеса и героев его книги. В эссе значилось, что на месте той тюрьмы, чуть вдали от туристических достопримечательностей, теперь располагался банк.

Я рассматривала таблички на зданиях и старалась не натолкнуться на очередного туриста или рекламщика. Дядюшка Дон неспешно шел позади, и мне приходилось постоянно останавливаться, чтобы подождать его. Сам же позвал сюда! Почему теперь плетется? Хотя, наверное, он нервничает, потому что наконец оказался там, куда так давно мечтал попасть.

Мы уже дважды свернули не туда, и я стала паниковать. Причем виноваты не «неправильные карты» – я сама не смогла в них разобраться… Внезапно дядюшка Дон оставил меня и перешел на противоположную сторону улицы. От усталости я села на корточки в ожидании.

– Соль, он там! Там! – вернувшись ко мне, объявил он.

Я поднялась и встряхнулась. По дороге к главной улице, которую обнаружил дядюшка Дон, мы увидели тот самый бюст Сервантеса.

– Кажется, нашли! Скорее!

Во мне вновь проснулись силы. Мы ускорили шаг.

Перед нами действительно предстал Сервантес. На это указывал его нос с горбинкой и высокий лоб. В левой руке он держал книгу, а в правой – меч.

Некоторое время мы молча рассматривали бронзовый памятник. Все остальные, не замечая его, проходили мимо. Возле статуи валялись то ли собачьи фекалии, то ли остатки чей-то рвоты. И несмотря на то что совсем рядом находились крупные достопримечательности города, здесь не было видно ни одного торговца, не говоря уже о туристах.

Меня охватили смешанные чувства. Внезапно раздался щелчок камеры. Обернувшись, я поняла, что дядюшка Дон сфотографировал меня на телефон.

– Ой, это же я должна вас фотографировать…

– Все в порядке, – заверил он и сделал еще несколько снимков.

После этого корейский Сервантес подошел к своему испанскому товарищу и приобнял его, словно давнего друга. Я поспешила запечатлеть этот момент на камеру.

– Какой-то он невыразительный…

– Наоборот! Из всех монументов здешний – самый приветливый. Мигель, наконец-то мы повстречались. Так, а где же тюрьма?

Дядюшка Дон огляделся. Я быстро приметила здание банка, название которого начиналось на английскую S.

– Вон то здание! Оно там!

Я еще раз сфотографировала дядюшку Дона и подошла ближе. Здание оказалось довольно большим – оно явно могло вмещать сотни заключенных.

– Это и есть тюрьма!

– Да, то самое место, которое вы так искали.

Дядюшка Дон коснулся ладонью стены, а затем закрыл глаза и приложил лоб. Некоторое время он так и стоял не двигаясь, будто молился или медитировал. Я тоже перестала снимать и закрыла глаза.

Через несколько мгновений дядюшка Дон повернулся ко мне и сказал:

– Ты знала, что Сервантес работал сборщиком налогов и попал в тюрьму из-за того, что банк, куда он положил казенные деньги, разорился?

– Да, прочитала вчера об этом.

– Настоящее несчастье. И невезение.

– Точно.

– Здесь, в этой тюрьме, Сервантес размышлял о жизни и придумал длинную, невероятно интересную историю, которая привела нас сегодня сюда. Что думаешь?

– Так и есть.

– Мне очень хотелось тут побывать. Именно здесь родился этот роман, здесь автор переживал самые мучительные моменты своей жизни. Я думал, что оно придаст мне храбрости и сил.

– Храбрости?

– Именно! Той силы, о которой ты говорила. Может, даже безумия. Смелости и мужества сражаться за свободу и справедливость.

Я почувствовала, как сердце защемило, но постаралась не показать этого.

– Одной храбрости мало. Нужны действия и поступки.

Дядюшка Дон взял меня за руку и не отпускал.

– Соль, я снова буду писать. Чтобы называться великим писателем, нужно писать. Мне хочется сотворить что-то, хотя бы на одну миллионную похожее на творение Сервантеса.

– Вы снова займетесь сценариями?

– Приехав сюда, я понял одну вещь: Сервантес – романист.

– И?

– Я тоже буду писать романы. Когда-нибудь свет увидит и моя книга. Запомни мои слова.

– Хорошо.

– Ну что ж, пора запечатлеть этот момент на память. Сними-ка меня возле здания, где был рожден великий роман. Пусть оно придаст мне сил! Расскажешь подписчикам о моих планах. Ну все, приступай! Мин Чуён еще позавидует твоему режиссерскому таланту, ха-ха!

Дядюшка Дон опустился на одно колено и почтительно склонил голову, отдавая дань литературному таланту Сервантеса. Я включила запись. Вот так! Вперед и вперед! Во вчерашних заметках эссеиста я прочитала следующие строки:

«Сервантес оказался в тюрьме Севильи после того, как вернулся на родину, пережив морское сражение при Лепанто и плен. Инвалид войны, заложник врага, несостоявшийся писатель, он хотел получить признание и отправиться в Новый Свет государственным служащим, но вместо этого получил должность сборщика налогов в Андалусии. Однако вскоре банк, в котором он держал деньги, разорился, и Сервантеса обвинили в растрате, за что он попал в тюрьму. На тот момент ему было уже за пятьдесят, его левая рука не двигалась, и все же писатель продолжал мечтать, пусть и оказался в тюрьме, вместо того чтобы отправиться на другой материк. Больной старик с судимостью мечтал о единственном, что было ему по силам. Прямо здесь, в переулке за Севильским собором, где Сервантес задумал свой роман, мне довелось испытать самые сильные эмоции за все время странствий по местам «Дон Кихота». По корейской традиции я поклонился бюсту писателя. Я не знал, куда идти, но четко понимал, что мне делать. Это – дань памяти несгибаемому духу Сервантеса».

Закончив молитву, мы отправились в кафе с открытой верандой и выпили местного севильского пива «Крузкампо». Мы подняли бокалы за писателя, который рассказал нам об этом месте, за писателя, которым он восхищался, и за того писателя, что дал сегодня обещание создать произведение, способное перевернуть мир, как когда-то «Дон Кихот».

Пришло время возвращаться на вокзал. Я опустошила бокал и вспомнила каждого из участников нашего клуба. Вспомнила потомков Сервантеса, которых встретила в Алькале-де-Энарес; добродушное лицо хозяина гостевого дома, где мы остановились, и лицо тренера «Реал Мадрида» Зинедина Зидана; бородатого таксиста, везшего нас от вокзала; официанта мавританской внешности. И каждому из них я прошептала:

– Адьос, амигос.