Остров Долманн

Понедельник, 15 июня 1981

Сол просидел в своей крохотной нише более суток, когда вдруг механизмы, скрытые в каменных стенах, заскрежетали и стальные прутья решетки поползли вверх. На мгновение он растерялся.

Его заключение вызывало у него странное чувство спокойствия, словно все сорок предшествовавших лет исчезли и он вернулся к самому важному в своей жизни. Двадцать часов он пролежал в холодной каменной нише, размышляя о жизни и подробно вспоминая вечерние прогулки с Натали возле фермы в Кесарии, залитый солнцем песок и томные зеленые волны Средиземного моря. Он вспоминал их беседы и смех, откровения и опасения, а когда засыпал, его тут же охватывали видения, уносившие туда, где жизнь утверждала себя иначе перед лицом жестокого самоотречения.

Дважды в день охрана просовывала в щель еду, и Сол ел. Низкие пластиковые подносы были наполнены лапшой быстрого приготовления с прожилками мяса. Пища космонавтов. Но Сола не удивляла эта ирония судьбы: космический паек подавался в загоне для рабов семнадцатого века! Он съедал все, пил воду и возвращался к упражнениям, чтобы не затекали мышцы и не замерзало тело.

Больше всего он тревожился о Натали. Они предвидели многое из того, что им предстояло сделать, до мельчайших подробностей изучили план действий поодиночке, но, когда подошло время расставания, оба почувствовали горький привкус трагического конца.

Сол вспомнил освещенную солнцем спину уходящего в небытие отца и руку Йозефа на его плече.

Лежа в темноте, пропахшей вековым страхом, он размышлял о мужестве. Об африканцах и коренных жителях Америки – индейцах, заточённых в этих же каменных клетках, вдыхавших этот же запах безнадежности и не знавших тогда, что они победят, что их потомки обретут свободу и достоинство, в которых было отказано тем, кто дожидался здесь своей смерти. Он закрыл глаза и тут же увидел вагоны, въезжавшие в Собибор, застывшие, сваленные в кучу трупы, жмущиеся друг к другу тела в поисках тепла, которому неоткуда было взяться. Но за этими телами и укоризненными взглядами он различал молодого сабру, который шел из кибуца на работу в садах или вооружался для ночного патрулирования. В его лице сквозили твердость и уверенность, и он был полон жизни. Собственно, сам факт его существования и был ответом на вопрошающие взгляды мертвецов Собибора, которых партия за партией сваливали в ров в 1944 году…

Сол тревожился за Натали и боялся за себя, как боятся лезвия опасной бритвы, приближающегося к глазам, вкуса холодной стали во рту. Однако ему был знаком этот страх, и он приветствовал его возвращение, позволяя ему проникать в себя, но не желая покоряться. Тысячу раз Сол мысленно повторял все пункты плана, которые ему предстояло выполнить. Анализируя возможные препятствия, он прикидывал различные варианты их устранения. Он размышлял над тем, как поступит Натали, если старуха согласится следовать их плану, и что ей придется делать в более вероятном случае, если Мелани Фуллер начнет вести себя с непредсказуемостью, обусловленной ее безумием. И решил, что все равно будет продолжать, даже если Натали погибнет. И даже если все их планы рухнут, он тоже будет продолжать. Он будет действовать и в том случае, если не останется никакой надежды.

Сол лежал в темной нише на холодном камне и размышлял о жизни и смерти – своей собственной и других людей. Он анализировал все непредвиденные повороты событий, а затем начинал изобретать новые. И все же в тот момент, когда прутья решетки со скрежетом поползли вверх и остальные четверо заключенных зашевелились и начали выбираться из своих камер, Сол Ласки в течение целой минуты, которая, казалось, длилась вечно, не знал, что ему делать.

Он вылез из своей ниши последним и замер. Каменный пол обжег холодом его босые ноги. Марионетка, именуемая Констанцией Сьюэлл, смотрела на него сквозь стальные прутья и спутанные волосы, когда он последовал за остальными к дверному проему, ведущему во тьму.

Тони Хэрод сидел в Игровом зале и из-под опущенных век наблюдал за лицами четверки, ожидающей начала ночного состязания. Лицо Барента выражало спокойствие и удовлетворенность, уголки его рта подрагивали в легкой улыбке. Кеплер, запрокинув голову, хмурился от напряжения. Джимми Уэйн Саттер сидел, наклонившись вперед и положив руки на стол, его морщинистый лоб и верхняя губа были покрыты капельками пота. Вилли так глубоко зарылся в кресло, что свет падал лишь на его лоб, острые скулы и нос. И все же Хэроду казалось, что глаза старика открыты и он не сводит с него своего пристального взгляда.

Сам Хэрод ощущал внутри растущую панику по мере того, как осознавал всю абсурдность своего положения. Он даже не пытался прикоснуться к сознанию еврея, поскольку знал: кто бы им ни руководил, ему не дадут в него войти. Он еще раз окинул взглядом лица присутствующих. Кто в состоянии управлять двумя суррогатами одновременно? Логика подсказывала, что это под силу только Вилли, – в его пользу говорили и Способность старика, и цель, которой он руководствовался. Но к чему тогда этот разговор в саду? Хэрод чувствовал растерянность и страх, и его мало утешала мысль, что Мария Чэнь осталась внизу, спрятав пистолет на катере, ожидающем их у пристани на случай, если возникнет необходимость бегства.

– Черт побери! – вскричал Джозеф Кеплер.

Все четверо открыли глаза и уставились на Хэрода. Вилли подался вперед, лицо его побагровело от ярости.

– Что ты делаешь, Тони? – Затем он окинул ледяным взглядом остальных. – Или это не Тони? Так вот что, по-вашему, честная Игра?

– Постойте! Постойте! – воскликнул Саттер, снова закрывая глаза. – Смотрите! Он убегает. Мы можем… все вместе…

Глаза Барента широко распахнулись, как у хищника, поджидающего в темноте свою жертву.

– Ну конечно, – тихо промолвил он, сложив руки на груди, – это Ласки, психиатр. Я должен был догадаться. Без бороды я его не узнал. Кто бы там ни додумался до этого, у него скверное чувство юмора.

– Какие, к черту, шутки! – взревел Кеплер, снова зажмуривая глаза. – Ловите его!

Барент покачал головой:

– Джентльмены, по причине непредвиденных обстоятельств сегодняшняя партия откладывается. Я прикажу охране вернуть его.

– Нет! – крикнул Вилли. – Он мой!

Барент с улыбкой повернулся к нему:

– Да, он может быть и вашим. Посмотрим. А пока я уже нажал кнопку, оповещающую силы безопасности. Они видели на мониторе начало Игры и знают, кого искать. Вы можете помочь им в этом, герр Борден, только проследите, чтобы психиатр не погиб до допроса.

Вилли издал звук, похожий на рычание, и закрыл глаза. Барент посмотрел на Хэрода с убийственным спокойствием.

Сол вместе с остальными четырьмя суррогатами поднялся по пандусу и очутился в тропической мгле. В ожидании приближающейся грозы воздух был тяжелым и влажным, вспышки молний освещали деревья и пустое пространство к северу от зоны безопасности. Один раз Сол споткнулся и упал на колени, но тут же поспешно поднялся и пошел дальше. На площадке была выложена огромная пентаграмма, остальные суррогаты уже заняли свои места на концах лучей.

Сол подумывал, не побежать ли сразу, но при каждой вспышке молнии за пределами зоны безопасности вырисовывались фигуры двух охранников, вооруженных М-16 и приборами ночного видения. Он решил, что лучше подождать, и занял пустое место между Дженсеном Лугаром и высоким худым юношей с длинными волосами. То, что все они были голыми, казалось само собой разумеющимся. Из всей пятерки лишь физическое состояние Сола вызывало сомнения.

Голова Дженсена Лугара повернулась к нему, как на шарнирах.

– Если ты меня слышишь, моя маленькая пешка, я хочу попрощаться с тобой, – произнес он по-немецки голосом оберста. – Но убью я тебя не во гневе. Это произойдет быстро. – И Лугар задрал голову к небу, как и остальные, словно в ожидании какого-то сигнала.

Сол развернулся, поднял руку и швырнул тяжелый булыжник, который подобрал минуту назад, когда якобы споткнулся. Удар пришелся Лугару точно в висок, и великан рухнул как подкошенный. Сол пустился бежать. Пока остальные суррогаты удивленно смотрели ему вслед, он нырнул в кустарник и скрылся под покровом тропического леса. Выстрелов не было.

Первые пять минут Сол бежал не разбирая дороги. Сосновые иглы и осыпавшиеся пальмовые побеги впивались в его голые ступни, ветви раздирали бока, дыхание с хрипом вырывалось из горла. Затем он все же справился с собой, остановился и прислушался, присев у зарослей сахарного тростника. Слева плескались волны, вдоль берега с ревом проносились мощные сторожевые моторные лодки. Сол закрыл глаза и попытался представить карты и фотографии острова, которые он так долго запоминал, сидя с Натали в номере мотеля. До северной оконечности было почти пять миль. Он знал, что лес скоро превратится в настоящие джунгли, которые за милю до побережья уступят место болоту и трясине, а затем снова начнутся густые заросли. Единственными строениями у него на пути будут развалины рабского госпиталя, заросший фундамент плантации Дюбуа у скал восточного побережья и поваленные надгробия кладбища.

Во время очередной вспышки молнии Сол оглядел тростник и ощутил непреодолимое желание просто спрятаться в нем – заползти внутрь, свернуться в клубок и стать невидимым. Но он знал, что это будет означать лишь более скорую смерть. Твари в особняке – по крайней мере трое из них – в течение многих лет преследовали друг друга по этим джунглям. Во время допросов Хэрод рассказал Солу о «Пасхальной охоте», когда в последнюю ночь выпускались все неиспользованные суррогаты – дюжина, а то и более обнаженных беспомощных мужчин и женщин, и члены Клуба начинали охотиться на них с помощью своих фаворитов, вооруженных ножами и пистолетами. Баренту, Кеплеру и Саттеру известны здесь все укрытия, к тому же Сол не мог избавиться от чувства, что оберст догадывается, где он находится. В любую секунду он ожидал отвратительного прикосновения старика к своему сознанию, понимая, что, если им овладеют на таком расстоянии, это будет полный провал, весь их многомесячный труд и все, о чем он мечтал целую жизнь, все сорок лет, окажется напрасным…

Сол знал, что его единственный шанс – бежать на север. Он выбрался из тростника и помчался вперед под грохот приближающейся грозы.

– Вот он. – Барент указал на бледную обнаженную фигуру на экране одного из мониторов. – Нет никаких сомнений, что это психиатр Ласки.

Саттер сделал глоток из высокого фужера и закинул ногу на ногу, поудобнее устроившись на одном из мягких диванов.

– А никто и не сомневается, – заметил он. – Вопрос в том, кто ввел его в Игру и зачем?

Все трое повернулись к Вилли, но старик смотрел на экран того монитора, где было видно, как охранники уносят с «поля боя» бесчувственное тело Дженсена Лугара. Остальных троих суррогатов отправили в джунгли преследовать Соломона Ласки. Вилли повернулся к присутствующим со слабой улыбкой на губах.

– Глупо было бы с моей стороны вводить в Игру еврея, – сказал он. – А я, джентльмены, никогда не делаю глупостей.

К. Арнольд Барент отошел от мониторов и сложил руки на груди:

– Почему глупо, Уильям?

Старик почесал щеку:

– Все связывают со мной этого еврея, хотя именно вы, герр Барент, обрабатывали его последним, и лишь вам поэтому ничего не грозит.

Барент моргнул, но промолчал.

– Если бы мне нужно было незаметно ввести в Игру кого-то еще, я никогда бы не выбрал человека, которого вы все знаете. И к тому же настолько хилого. – Вилли улыбнулся и покачал головой.

Барент взглянул на Хэрода:

– Тони, ты собираешься придерживаться своей версии о похищении и шантаже?

Хэрод сидел на низком диване и кусал костяшки пальцев. Да, он рассказал им правду, поскольку чувствовал, что они все готовы ополчиться против него и ему надо срочно развеять подозрения. Теперь его считали лжецом, и единственное, что ему удалось, так это немного уменьшить их страх перед Вилли.

– Не знаю, кто это, – сказал Хэрод, – но кто-то из присутствующих морочит нам голову. Мне-то какая выгода от этого?

– Действительно, какая? – дружелюбно повторил Барент.

– Думаю, это отвлекающий маневр, – произнес Кеплер, бросив напряженный взгляд на Вилли.

Преподобный Джимми Уэйн Саттер рассмеялся.

– Отвлекающий от чего? – хихикая, осведомился он. – Остров отрезан от внешнего мира. Сюда никто не может проникнуть, кроме личных сил безопасности брата К., а они все нейтралы. Не сомневаюсь, что при первом же сигнале тревоги все наши помощники были… э-э-э… препровождены в свои апартаменты.

Хэрод испуганно посмотрел на Барента, но тот продолжал улыбаться. Он понял, как был наивен, полагая, что в критический момент Мария Чэнь сможет хоть чем-то помочь ему.

– На мой взгляд, бедного провинциального священника, на отвлекающий маневр это не похоже, – заключил Саттер.

– Хорошо, но кто-то же контролирует его? – не унимался Кеплер.

– А может, и нет, – тихо заметил Вилли.

Все головы повернулись к нему.

– Мой маленький еврей уже в течение многих лет проявляет поразительную настойчивость, – пояснил немец. – Представьте мое удивление, когда семь месяцев назад я обнаружил его в Чарлстоне.

Барент перестал улыбаться:

– Вильгельм, вы хотите сказать, что этот… человек… явился сюда по собственной воле?

– Да, – кивнул Вилли. – С давних времен моя пешка как тень следует за мной.

Кеплер побагровел:

– Значит, вы признаете, что он здесь по вашей вине, даже если он явился с целью найти вас?

– Не совсем, – лукаво улыбнулся Вилли. – Ведь это по вашему гениальному указанию были убиты его родственники в Виргинии.

Барент задумчиво постукивал согнутым пальцем по столу:

– Предположим, ему стало известно, кто несет за это ответственность, но откуда он узнал все подробности о Клубе Островитян? – Он пристально посмотрел на Хэрода.

– Откуда мне было знать, что он действует сам по себе? – возмутился Хэрод. – Ведь эти сволочи накачали меня наркотиками.

Саттер встал и подошел к монитору, на экране которого было видно, как обнаженная мужская фигура продирается сквозь заросли виноградника и поваленные надгробия.

– И кто же работает с ним сейчас? – спросил он тихо, словно обращался к самому себе.

– Негритянка, – ответил Вилли. – Которая была с шерифом в Джермантауне. – Он рассмеялся, запрокинув голову так, что стали видны пломбы в коренных зубах, стершихся от возраста. – Как фюрер и опасался, унтерменши взбунтовались.

Саттер отвернулся от экрана как раз в тот момент, когда на нем появился суррогат Барента с Ямайки. Быстро и уверенно он продвигался по кладбищу, откуда только что, спотыкаясь, вышел Ласки.

– Ну и где же тогда эта девица? – осведомился Саттер.

Вилли пожал плечами:

– Это не имеет значения. Среди ваших суррогатов черной сучки не было?

– Нет, – ответил Барент.

– Значит, она где-то в другом месте, – предположил Вилли. – Возможно, вынашивает планы мести тем, кто убил ее отца.

– Мы не убивали ее отца, – задумчиво сказал Барент. – Это сделала Мелани Фуллер или Нина Дрейтон.

– Вот именно! – рассмеялся Вилли. – Еще одна ирония судьбы. Но еврей здесь, и я почти не сомневаюсь, что попасть сюда ему помогла та негритянка.

Все снова уставились на мониторы. Сквозь высокую траву на юг от старой плантации Дюбуа пробирался лишь один суррогат Саттера по имени Амос. Закрыв глаза, евангелист сосредоточенно управлял своей пешкой.

– Нам необходимо допросить Ласки, – решительно сказал Кеплер. – Мы должны выяснить, где находится девица.

– Нет. – Вилли покачал головой, не сводя глаз с Барента. – Нужно как можно скорее убить еврея. Даже если он безумен, он может причинить вред всем нам.

Барент опустил руки и снова улыбнулся:

– Беспокоишься, Уильям?

Старик передернул плечами:

– Просто это самый разумный выход. Если мы объединим наши усилия для того, чтобы убить еврея, это послужит доказательством, что он не был доставлен сюда кем-либо из нас с определенной целью. А негритянку найти будет нетрудно. Предполагаю, она снова вернулась в Чарлстон.

– Предположений здесь недостаточно, – оборвал его Кеплер. – Считаю, что еврея надо допросить.

– Джеймс? – Барент обратился к преподобному.

Саттер открыл глаза.

– Убить его и вернуться к Игре, – бросил тот и снова смежил веки.

– Тони?

Вздрогнув, Хэрод посмотрел на Барента:

– Вы хотите сказать, что у меня есть право голоса?

– Остальные проблемы мы обсудим позже, – ответил Барент. – Пока ты являешься членом Клуба и обладаешь всеми правами.

Хэрод обнажил свои маленькие острые зубы:

– Тогда я воздерживаюсь. Оставьте меня в покое и делайте с этим парнем все, что хотите.

Барент задумчиво уставился на пустой монитор. Вспышка молнии на мгновение ослепила камеру, экран затопило белизной.

– Уильям, – произнес он, – я не очень понимаю, чем для нас может быть опасен этот человек, но я готов согласиться с тем, что, будучи мертвым, он станет представлять меньшую угрозу. А девицу и прочих мстителей мы отыщем без проблем.

Вилли наклонился вперед:

– Вы можете подождать, пока мой суррогат Дженсен не придет в себя?

Барент покачал головой:

– Это лишь оттянет начало Игры. – Он поднял трубку и связался с одним из своих помощников. – Мистер Свенсон, вы следите за суррогатом, убежавшим на север? Хорошо. Да, я тоже видел его в секторе два-семь-шесть. Пришло время его ликвидировать. Подключите береговой патруль и снимите с дежурства вертолет номер три. При возможности используйте приборы ночного видения и тут же передавайте наземные сведения поисковым бригадам. Да, я не сомневаюсь, что вы справитесь, но, пожалуйста, побыстрее. Благодарю вас.

Натали Престон сидела в темном доме Мелани Фуллер и вспоминала Роба Джентри. Все месяцы, прошедшие с момента трагедии в Джермантауне, она постоянно думала о нем перед тем, как погрузиться в сон. Правда, после отъезда из Израиля старалась поглубже запрятать чувство горя и раскаяния, чтобы оставить место для суровой решимости, которая, по ее мнению, должна была сейчас целиком завладеть ею. Но у нее это плохо получалось. Вернувшись в Чарлстон, Натали каждый день проезжала мимо дома Роба, в основном по вечерам. Расставшись с Солом на несколько часов, она бродила по тихим улицам, где гуляли они с Робом, вспоминала не только подробности их бесед, но и те глубокие чувства, которые зародились между ними, хотя оба понимали, насколько неуместна и чревата осложнениями такая связь. Трижды она ходила на его могилу, и всякий раз ее охватывала такая горечь, которую не в состоянии приглушить или компенсировать никакая месть. И тогда она давала себе клятву, что больше не придет сюда.

Теперь, когда наступала вторая ночь в доме ужасов Мелани Фуллер, Натали не сомневалась, что если ей удастся выжить, то это произойдет лишь благодаря воспоминаниям о светлых чувствах, а вовсе не из решимости отомстить.

Она находилась наедине с лишенным сознания «семейством» Мелани Фуллер немногим более суток, но ей казалось, что прошла уже целая вечность.

Ночь с воскресенья на понедельник выдалась очень тяжелой. Натали пробыла в доме старухи до четырех утра и ушла, лишь когда уже не оставалось сомнений, что до следующего вечера Солу ничего не грозит. Если, конечно, он был еще жив. Натали знала лишь то, что говорила ей Мелани устами мальчика, который когда-то был Джастином Варденом. С каждой минутой версия, что Нина не может контролировать Сола на таком расстоянии и нуждается в помощи Мелани для спасения Вилли и их самих, казалась все менее достоверной.

В первую ночь случались периоды, когда Джастин умолкал и долго сидел, уставясь во тьму невидящими глазами, да и остальные члены «семейства» становились такими же безжизненными. Натали предполагала, что старуха в это время была занята мисс Сьюэлл или мужчиной, за которым в течение многих часов они вместе с Джастином следили в бинокль. Нет, для этого еще рано. Джастин сказал, что за кровопролитием первой ночи Мелани наблюдала глазами одного из охранников. Натали попробовала убедить старуху не вмешиваться и не обнаруживать пока свое присутствие, после чего Джастин бросил на девушку ненавидящий взгляд и умолк на час, оставив ее в полной беспомощности. Ей оставалось только ждать новых сведений. Ждать, когда старуха проникнет в ее сознание и покончит с ней. Убьет их обоих.

Натали сидела в доме, пропахшем гнилью, и старалась думать о Робе, о том, что бы он сказал в подобной ситуации, какую отпустил бы шутку. После полуночи она потребовала Нининым высокомерным тоном зажечь свет. Великан по имени Калли включил настольную лампу с ободранным абажуром, но ее тусклый свет оказался еще хуже, чем кромешная тьма. Все предметы в гостиной были покрыты густым слоем пыли, повсюду валялась чья-то одежда, из-под продавленного дивана выглядывал почерневший обгрызенный початок кукурузы, пол под чайным столиком был усеян апельсиновой коркой. Кто-то, скорее всего Джастин, беззастенчиво размазал по подлокотникам кресел и дивана малиновое или клубничное варенье, и теперь его следы напоминали Натали кровавые подтеки. За стенами слышалась возня крыс, а возможно, они бегали и по коридору – попасть в дом для них не составляло труда. Порою какие-то звуки доносились и со второго этажа, но они были слишком громкими для крыс. Натали подумала об умирающей наверху сморщенной старухе с перекошенным от паралича лицом, напоминавшим морду древней черепахи, изъятой из своего панциря, полутрупе, чья жизнь поддерживалась лишь благодаря внутривенным вливаниям физиологического раствора и мощной медицинской аппаратуре. Иногда, во время долгих периодов затишья, когда никто из членов «семейства» не только не двигался, но даже, казалось, переставал дышать, она представляла себе, что Мелани Фуллер умерла, а эти автоматы из плоти и крови продолжают действовать, подчиняясь последним безумным фантазиям угасающего мозга, как марионетки, приводимые в движение агонией кукловода.

– Они забрали твоего еврея, – внезапно прошептал Джастин.

Натали вздрогнула и очнулась. Позади кресла, в котором сидел мальчик, стоял Калли. Его опухшее лицо освещалось единственной лампой. Марвин, Говард и сестра Олдсмит прятались где-то в тени за спиной девушки.

– Кто его взял? – еле дыша, спросила она.

Лицо мальчика казалось ненастоящим, словно он был резиновой куклой. Натали вспомнила куклу размером с ребенка в Ропщущей Обители и содрогнулась – старуха каким-то образом превратила этого несчастного мальчика в такой же распадающийся манекен.

– Никто его не брал, – злобно прошипел Джастин. – Час назад они открыли решетку и выпустили его для своих ночных забав. Нина, ты что, не поддерживаешь с ним контакт?

Натали стиснула зубы и оглянулась. Джексон сидел в машине в квартале от дома Фуллер, Зубатка вел наблюдение из переулка напротив. С таким же успехом они могли находиться на другой планете.

– Мелани, не спеши, – попросила она. – Расскажи мне, что происходит.

– Не скажу, Нина, – снова прошипел Джастин голосом старухи. – Настала пора признаться, где ты.

Калли обошел кресло. Из кухни вышел Марвин с длинным ножом, поблескивавшим в неярком свете. За спиной завозилась сестра Олдсмит.

– Прекрати, Мелани, – тихо сказала Натали. В последнюю секунду горло ее сжалось от страха, и то, что должно было прозвучать властным распоряжением Нины, больше походило на сдавленную мольбу.

– Нет-нет-нет. – Джастин соскользнул с кресла. Пригнувшись и касаясь пальцами грязного восточного ковра, как муха, ползущая по стене, он двинулся к девушке. – Пора все нам рассказать, Нина, или распрощаться с этой черномазой. Покажи мне, что у тебя сохранилась Способность, если ты действительно Нина. – Детское личико исказилось в зверином оскале, словно его кукольная резиновая голова плавилась в языках невидимого пламени.

– Нет! – Натали вскочила, но Калли загородил ей путь к двери.

Марвин обошел диван и провел рукой по острому лезвию, которое тут же обагрилось его кровью.

– Пора все рассказать нам, Нина, – повторил Джастин, когда со второго этажа донесся какой-то стук. – Или она умрет.

Дождя еще не было. Шквальный ветер раскачивал пальмы, срывая с них ветви. Они ливнем осыпались на землю, образуя непроходимые завалы с торчащими во все стороны остриями побегов. Сол упал на колени и прикрыл голову руками, чувствуя, как иголки впиваются в его тело. Вспышки молний выхватили картину хаоса, оглушительные раскаты грома следовали один за другим.

Сол понял, что заблудился. Он укрылся под массивным папоротником, когда на него обрушился первый шквал дождя, и попытался сориентироваться. Он достиг соляных топей, но затем, вместо того чтобы выйти к последнему участку джунглей, вдруг снова оказался на кладбище. Где-то рядом послышался рев вертолета, и луч света от его прожектора прорезал тьму так же ярко, как вспышки молний.

Сол не имел ни малейшего представления, на какой стороне болот находится. Когда он несколько часов назад во второй раз выбрался на рабское кладбище, на него вдруг набросился высокий длинноволосый суррогат. Измученный и изнемогающий от усталости и страха, Сол схватил первое, что попалось ему под руку, – ржавый металлический прут, когда-то, вероятно, служивший оградой чьей-то могилы, и попытался защититься от нападавшего. Острие прута раскроило парню череп. Тот упал, потеряв сознание. Сол опустился на колени, нащупал его пульс и стремглав бросился в джунгли.

Над головой опять появился вертолет. Ветер ревел так громко, что заглушал даже шум двигателей, хотя машина висела всего в двадцати футах над макушками кипарисов, под которыми укрылся Сол. Он не особенно опасался вертолета: при таком ураганном ветре вести прицельную стрельбу, да еще в зарослях, крайне сложно.

Сол не мог понять, почему до сих пор длится ночь. Ему казалось, что прошло уже много часов с того момента, как он пустился в бега. Ноги его безумно болели, на них было страшно смотреть, будто их вдоль и поперек исполосовали бритвами. Он даже попытался утешить себя иллюзией, что на нем, как в детстве, полосатые красно-белые гольфы и алые тапочки.

И тут из-за ствола кипариса в него вонзился яркий горизонтальный луч. В первое мгновение Сол решил, что это молния, потом начал гадать, как это вертолету удалось приземлиться. Наконец он понял, что это ни то ни другое. За стеной деревьев виднелась узкая полоска песка, а дальше шумел океан, откуда сторожевые катера прощупывали берег своими прожекторами.

Не обращая внимания на луч, Сол пополз к океану. С этой стороны зоны безопасности единственный пляж находился на северной оконечности острова. Значит, он достиг его! Интересно, сколько раз он уже был здесь, в нескольких ярдах от берега, разворачивался и снова углублялся в джунгли и топь?

Полоса песка была на удивление узкой – не более десяти-двенадцати футов, а дальше огромные волны океана натыкались уже на скалы. Вой ветра и раскаты грома заглушали грохот прибоя.

Стоя на четвереньках на песке, Сол посмотрел вперед. За линией прибоя виднелись по меньшей мере два катера, их мощные прожектора продолжали ощупывать берег. Молния на мгновение осветила оба суденышка, и Сол понял, что их отделяют от пляжа не более ста ярдов. На борту отчетливо виднелись темные силуэты людей с винтовками в руках.

Один из прожекторов скользнул по песку к Солу, и он опрометью кинулся в джунгли, упав в траву за мгновение до того, как пространство над его головой снова прорезал луч света. Спрятавшись за низкой дюной, Сол принялся обдумывать свое положение. Вертолет и патрульные катера свидетельствовали о том, что Барент и компания оставили свою Игру с суррогатами и начали преследовать его. Он мог уповать на то, что его бегство посеяло смятение, если не раздор в их рядах, но рассчитывать на это было нельзя. Недооценка проницательности и сил противника никому и никогда еще не приносила пользы. Вернувшись домой в самые критические дни войны Судного дня, он отлично знал, к каким фатальным последствиям иногда может привести самоуспокоение.

Сол двинулся вдоль песчаного побережья, продираясь сквозь густые заросли, спотыкаясь об огромные корни мангровых деревьев, сомневаясь даже в том, верное ли направление он выбрал. Каждые две минуты ему приходилось падать на землю, когда мимо скользил луч прожектора или над головой снова ревел вертолет. Каким-то образом он догадывался, что диапазон его поисков сужен до этого участка острова. За долгие часы своего лихорадочного бегства он не видел ни камер, ни сенсоров, но не сомневался, что Барент и остальные используют все достижения техники, чтобы зафиксировать каждый момент своих извращенных забав и свести к минимуму возможность того, что какой-то хитрый суррогат случайно ускользнет от них.

Сол споткнулся о невидимый корень и рухнул вперед, больно ударившись головой о мощный сук. В шести дюймах от него вновь начиналась трясина. Сознания он не потерял и перекатился на бок, ухватившись за пучок осоки. Из щеки хлестала кровь, попадая в рот, – на вкус она ничем не отличалась от солоноватой болотной жижи.

Полоса пляжа здесь была шире, но не настолько, как в том месте, где они приземлялись на «сессне». Сол понял, что если будет оставаться под деревьями, то никогда не найдет бухты и ручьев. Он вполне мог их уже проскочить, не заметив из-за густого переплетения ветвей. Если же до заветного места еще далеко, то при такой скорости могут уйти часы, прежде чем он доберется туда. Единственной надеждой Сола оставалась песчаная полоса пляжа.

Из своего укрытия под низкими ветвями кипариса он насчитал уже четыре катера, а один из них направлялся к берегу и теперь высоко взлетал на гребне каждой штормовой волны не далее чем в тридцати ярдах. По листьям забарабанили струи дождя, и Сол молился, чтобы тот перешел в тропический ливень, который снизит видимость до нуля и потопит его врагов, как воинов фараона. Но дождь пока продолжал мерно накрапывать и с равным успехом мог перейти как в ливень, так и в туманный рассвет, который решит его судьбу.

Прижавшись к валявшемуся бревну, Сол выждал пять минут. Больше всего ему хотелось сейчас расхохотаться, вскочить из укрытия и начать швырять в своих преследователей камнями, осыпая их проклятьями, прежде чем в его обнаженное измученное тело вонзятся первые пули.

В джунглях позади Сола вдруг прогремел взрыв. На мгновение ему показалось, что это просто гроза переместилась ближе, но затем он услышал рев мотора и понял, что поисковая группа сбрасывает с вертолета гранаты или что посерьезнее. Песок под его ногами завибрировал, ветви кипарисов закачались. Звуки взрывов становились все громче, колебания почвы все отчетливее. Сол догадался, что они таким образом прочесывают прибрежную полосу, сбрасывая заряды через каждые двести-триста футов. Направление, в котором распространялся дым, подтверждало, что он находится на северной оконечности острова – если, конечно, гроза продолжала двигаться с юго-востока, – но еще не достиг северо-восточного мыса, где приземлялась «сессна». Оттуда было примерно с четверть мили до приливной бухты. Если добраться до бухты по прибрежным джунглям, уйдет слишком много времени, любая же попытка срезать угол грозит тем, что он снова потеряется в болоте.

Очередной взрыв разорвал темноту не далее чем в трехстах футах от Сола. Сотни цапель, громко хлопая крыльями, взмыли вверх и исчезли в небе. Затем раздался жуткий и протяжный человеческий вопль. Неужели суррогат способен так вопить или же по следу Сола пустили наземный патруль и кто-то случайно попал под «дружеский огонь»?

Сол уже отчетливо слышал приближающийся рокот мотора. Автоматная очередь прорезала темноту – это кто-то наугад начал стрелять из лодки, двигавшейся вдоль полосы прибоя. Сол мечтал лишь об одном: чтобы на нем была хоть какая-нибудь одежда. Холодные капли дождя хлестали по худому исцарапанному телу, ноги дрожали, и всякий раз, когда он оглядывал себя, это жалкое зрелище лишало его последней уверенности в своих силах, подталкивая к тому, чтобы плюнуть на все и вступить в схватку. Но больше всего на свете он мечтал о горячей ванне и мягкой постели. Холод, безысходность и одиночество владели его душою и телом, от него осталась только оболочка, лишенная каких-либо чувств, кроме одного упрямого желания выжить, а зачем – он уже забыл. В общем, Соломон Ласки превратился именно в того человека, каким он был сорок лет назад, когда работал во рву, разве что стойкости и выносливости у него поубавилось.

Но он знал, что есть и еще одно отличие. Подняв голову навстречу стихии, он прокричал по-польски, обращаясь к небесам и не заботясь о том, услышат его преследователи или нет: «Я сам захотел быть здесь!» Сол сейчас не смог бы сказать, что означал его воздетый кверху кулак – вызов, победу или смирение.

Он прорвался сквозь кипарисовые заросли и выскочил на открытое пространство пляжа.

– Энтони, иди сюда, – позвал Джимми Уэйн Саттер.

– Сейчас, – бросил Хэрод.

Он остался один в комнате, освещенной лишь экранами мониторов. Поскольку наземные камеры больше не показывали ничего существенного, включенными остались только две – на борту одного из патрульных катеров у северной оконечности острова и на вертолете, который бомбил мыс. С точки зрения Хэрода, операторы работали плохо. Для воздушных съемок надо было пользоваться «Стедикамом», а от всех этих рывков и дерганий на обоих экранах его просто тошнило, хотя он вынужден был признать, что пиротехника превосходила все когда-либо сделанное им с Вилли в Голливуде. Хэрод жалел, что у него нет парочки «Стедикамов» и заранее установленной системы панвидения, – уж он бы нашел применение такому материалу, даже если бы пришлось специально писать сценарий, только чтобы включить этот фейерверк.

– Тони, мы ждем, – повторил Саттер.

– Сейчас, – снова откликнулся Хэрод, забрасывая в рот еще пригоршню арахиса и запивая его водкой. – Судя по всему, они загнали этого несчастного идиота на северную оконечность острова и теперь жгут джунгли…

– Ты слышишь меня? – рассердился Саттер.

Хэрод поднял глаза на евангелиста. Остальная четверка уже час назад удалилась в Игровой зал и о чем-то беседовала там, но теперь, судя по выражению лица Саттера, произошло нечто из ряда вон выходящее.

Прежде чем покинуть помещение, Хэрод глянул на оба экрана и увидел голого человека, несущегося по берегу.

Атмосфера в Игровом зале достигла такого же накала, как и кровавая погоня в джунглях при разбушевавшейся стихии. Вилли сидел напротив Барента, Саттер подошел и встал рядом со старым немцем. Скрестив на груди руки, Барент хмуро разглядывал присутствующих, лицо его выражало крайнее недовольство. Джозеф Кеплер метался по залу взад-вперед. Шторы были подняты, на стекле блестели капли дождя, и каждая вспышка молнии освещала силуэты деревьев дубовой аллеи. Раскаты грома доносились даже сквозь многослойное стекло и толстые стены особняка. Хэрод взглянул на часы – они показывали без четверти час. Он устало подумал, освободили Марию Чэнь или все еще держат под стражей? Больше всего он жалел, что вообще покинул Беверли-Хиллз.

– У нас возникла проблема, Тони, – обратился к нему К. Арнольд Барент. – Присаживайся.

Хэрод опустился в кресло. Он ждал, что Барент, а скорее всего, Кеплер сейчас объявит о том, что его членство в Клубе аннулировано, а сам он будет ликвидирован. Хэрод прекрасно понимал, что в своей Способности не может соперничать ни с Барентом, ни с Кеплером, ни с Саттером. Он не сомневался, что Вилли и пальцем не пошевелит, чтобы защитить его. «А может, – подумал он с внезапной отчетливостью обреченного, – Вилли специально подставил меня с этим евреем, чтобы дискредитировать и ликвидировать? Но зачем? – недоумевал он. – Каким образом я могу помешать его планам? Для чего старику устранять меня?» Кроме Марии Чэнь, на острове не было ни одной женщины, которую Хэрод мог бы использовать. Охранники Барента – человек тридцать или около того, оставшиеся в южной части острова, были нейтралами. Барент не станет тратить свою Способность для его ликвидации, он просто нажмет кнопку.

– Да, – устало спросил он. – В чем дело?

– Твой старый друг герр Борден приготовил для нас сюрприз, – холодно сообщил Барент.

Хэрод бросил тревожный взгляд на Вилли. Он сразу же решил, что этот «сюрприз» будет осуществляться за его счет, но пока не знал, каким образом.

– Мы просто предложили внести дополнение в повестку дня, – усмехнулся Вилли. – Мистер Барент и мистер Кеплер против.

– Потому что это безумие! – воскликнул Кеплер, вышагивая вдоль огромного окна.

– Успокойтесь, Джозеф! – бросил Вилли, и Кеплер умолк.

– Мы? – тупо переспросил Хэрод. – А кто это «мы»?

– Преподобный Саттер и я, – пояснил Вилли.

– Оказывается, мой старый друг Джеймс уже несколько лет дружит с герром Борденом, – произнес Барент все тем же ледяным тоном. – Интересный поворот событий.

– А вы, случайно, не забыли, что сейчас творится в северной части этого долбаного острова? – с ухмылкой спросил Хэрод.

– Нет. – Барент вынул из уха крошечный наушник. – Я в курсе. Но это ерунда по сравнению с нашей дискуссией. Как ни смешно, Тони, в первую же неделю твоего пребывания в нашем Клубе в твоих руках оказывается его судьба.

– Черт, я даже не врубаюсь, о чем вы говорите! – воскликнул Хэрод.

– Мы говорим о предложении расширить деятельность Клуба Островитян до… э-э-э… более адекватных масштабов.

– Весь мир, – добавил Саттер. Лицо евангелиста раскраснелось и покрылось потом.

– Что – весь мир?

На губах Барента заиграла сардоническая улыбка.

– Они хотят вместо индивидуальных игроков Использовать целые нации суррогатов, – пояснил он.

– Нации? – переспросил Хэрод.

Где-то за дубовой аллеей ударила молния, и поляризованное стекло окна потемнело.

– Черт побери, Тони! – вспылил Кеплер. – Ты способен на что-нибудь другое, кроме как стоять здесь и повторять за всеми как попугай?! Эти два идиота хотят все взорвать. Они требуют, чтобы мы играли не людьми, а ракетами и подводными лодками. Они хотят сжечь дотла целые страны!

Хэрод вытаращил глаза на Вилли и Саттера.

– Тони, – спросил Барент, – признайся, ты впервые слышишь об этом предложении?

Он кивнул.

– И мистер Борден никогда не поднимал эту тему в разговорах с тобой?

Хэрод покачал головой.

– Теперь ты понимаешь всю важность своего голоса, – тихо произнес Барент. – Это решение вскоре может изменить характер наших ежегодных развлечений.

Кеплер надтреснуто рассмеялся:

– Оно может взорвать весь этот чертов мир!

– Да, – согласился Вилли, – не исключено. Однако не факт. Но в любом случае это будет невероятно захватывающее зрелище.

– Вы смеетесь надо мной, – произнес Хэрод срывающимся фальцетом.

– Вовсе нет, – спокойно сказал Вилли. – Я уже продемонстрировал, с какой легкостью могут быть обойдены самые высокие уровни военной безопасности. Мистер Барент и остальные давно знают, как просто оказывать влияние на глав государств. Нам остается только отказаться от временных ограничений и расширить масштаб наших состязаний, что придаст им несравнимо большую привлекательность. Конечно, это будет связано с некоторыми поездками, необходимостью обеспечить безопасное место для переговоров, когда состязание… э-э-э… станет слишком горячим, но мы не сомневаемся, что К. Арнольд в состоянии позаботиться о таких мелочах. Не правда ли, герр Барент?

Миллионер потер щеку:

– Конечно. Но дело в том, что мои возражения обусловлены не затратами средств и даже не огромным количеством времени, которого потребуют подобные состязания, а потерей ресурсов – как человеческих, так и технических, накопленных за столь долгий период времени.

Джимми Уэйн Саттер рассмеялся своим грудным смехом, который так хорошо был знаком миллионам телезрителей:

– Брат Кристиан, неужели ты думаешь, что сможешь забрать все это с собой?

– Нет, – тихо ответил Барент, – но я не вижу смысла уничтожать все лишь потому, что сам не смогу наслаждаться этим.

– А вот я вижу! – решительно возразил Вилли. – Вы являетесь основателем этой Игры. Предлагаю провести голосование. Джимми Уэйн и я голосуем «за». Вы и трус Кеплер – «против». Тони, твое решение?

Хэрод вздрогнул. Тон Вилли не допускал никаких возражений.

– Я воздерживаюсь, – заявил он. – И пошли вы все к такой-то матери!

Вилли стукнул кулаком по столу:

– Хэрод, кусок дерьма, черт бы тебя побрал, юдофил! Голосуй!

Словно огромные тиски впились стальными когтями в череп Хэрода. Он схватился за голову, раскрыв рот в беззвучном крике.

– Прекратите! – рявкнул Барент, и тиски разжались. Хэрод снова чуть не закричал, теперь от облегчения. – Он сделал свой выбор, – уже спокойно произнес Барент. – Он имеет право воздержаться. А при отсутствии большинства голосов решение не принимается.

В глубине холодных серых глаз Вилли словно вспыхнуло синее пламя.

– Нет. При отсутствии большинства возникает патовая ситуация. – Он повернулся к Саттеру. – Как ты думаешь, Джимми Уэйн, можем мы оставить этот вопрос в подвешенном состоянии?

Лицо Саттера лоснилось от пота. Он уставился в какую-то точку чуть выше и правее головы Барента и забубнил:

– «И семь Ангелов, имеющих семь труб, приготовились трубить. Первый Ангел вострубил, и град и огонь, смешанные с кровью, пали на землю; и третья часть дерев сгорела…

Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью…

Третий Ангел вострубил, и большая звезда, горящая подобно светильнику, упала с неба на третью часть рек и на источники вод.

Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд…

И видел я и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных голосов трех Ангелов, которые будут трубить!

Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ему ключ от кладезя бездны…»

Саттер умолк, допил остатки бурбона и упал в кресло.

– И что это означает, Джеймс? – спросил Барент.

Саттер словно очнулся и промокнул лицо благоухающим лавандой шелковым платком.

– Это означает, что патовая ситуация исключается, – прошептал он хрипло. – Антихрист уже здесь. Час его наконец настал. Единственное, что нам остается, – это выполнить предписанное и засвидетельствовать бедствия, которые обрушатся на нас. Выбора у нас нет.

Барент снова сложил на груди руки и слабо улыбнулся:

– И кто же из нас Антихрист, Джеймс?

Саттер безумным взглядом обвел лица присутствующих.

– Помоги мне, Господи, – взмолился он. – Не знаю. Я отдал Ему на служение свою душу, но я не знаю.

Тони Хэрод резко отстранился от стола:

– Ну, это уже слишком! Я выхожу из Игры.

– Оставайся на месте, – приказал Кеплер. – Никто не выйдет отсюда, пока мы не примем решение.

Вилли откинулся на спинку кресла.

– У меня есть предложение, – проронил он.

– Мы слушаем. – Барент спокойно встретил взгляд немца.

– Предлагаю завершить нашу шахматную партию, герр Барент.

Кеплер остановился и посмотрел сначала на Вилли, затем на Барента.

– Шахматную партию? – переспросил он. – Что это за шахматная партия?

– Да, – подхватил Тони Хэрод. – Что за шахматная партия? – Он прикрыл глаза и отчетливо вспомнил свое собственное лицо, вырезанное на фигурке из слоновой кости.

Барент улыбнулся:

– Мы с мистером Борденом уже несколько месяцев ведем шахматную партию, обмениваясь ходами по почте… Совершенно безобидное развлечение.

– Боже милостивый! – выдохнул Кеплер.

– Аминь, – сказал Саттер, поглядев на всех мутными глазами.

– Несколько месяцев? – повторил Хэрод. – Вы хотите сказать, что все происходящее… Траск, Хейнс, Колбен… А вы, значит, все это время просто играли в шахматы?

Джимми Уэйн Саттер издал какой-то странный звук, нечто среднее между отрыжкой и смешком.

– «И если кто поклоняется зверю или его образу и имеет его знак на своем челе, тот изопьет чашу гнева Господня, – пробормотал он. – И будет мучим огнем и серой в присутствии святых ангелов и Агнца. И он сделает так, что всем – малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам – положено будет иметь знак на правой руке или на челе… и число его будет шестьсот шестьдесят шесть».

– Заткнись, – спокойно произнес Вилли. – Герр Барент, вы согласны? Партия почти завершена, осталось лишь доиграть ее. Если я выиграю, мы расширим… состязание… до более крупных масштабов. Если победа будет за вами, я смирюсь с настоящим положением вещей.

– Мы остановились на тридцать пятом ходу, – напомнил Барент. – И ваше положение было не слишком… э-э-э… завидным.

– Да, – ухмыльнулся Вилли. – Но я готов продолжить. Мы не будем разыгрывать новую партию.

– А если игра завершится вничью? – спросил Барент.

Вилли пожал плечами:

– Тогда победа будет присуждена вам. Я выигрываю лишь вчистую.

Барент кинул взгляд в окно на всполох молнии.

– Не обращайте внимания на этот бред! – вскричал Кеплер. – Он же просто сумасшедший!

– Заткнитесь, Джозеф. – Барент повернулся к Вилли. – Хорошо. Мы закончим партию. Будем играть теми фигурами, что имеются в наличии?

– Я более чем приветствую это. – Немец широко улыбнулся, продемонстрировав идеальную работу стоматолога. – Спустимся?

– Да, – кивнул Барент. – Через минуту. – Он взял наушники, прислушался, затем произнес в микрофон: – Барент на связи. Высадите одну из бригад на берег и немедленно покончите с евреем. Понятно? – Затем положил наушники на стол. – Все готово.

Хэрод на ватных ногах последовал за остальными к лифту. Саттер, шедший впереди него, внезапно споткнулся, повернулся и схватил Тони за руку.

– «И в эти дни люди станут искать смерти, и не найдут ее, – страстно прошептал преподобный прямо ему в лицо. – Они будут искать смерти, но та будет бежать от них».

– Отвали, – бросил Хэрод, высвобождая руку.

Все пятеро молча спустились на нижний этаж.