Это сейчас под метр восемьдесят – не рост, а так, недоразумение. А в конце 1960-х, годам к 14, я в классе вторым-третьим по росту обычно в шеренге оказывался. Мать посмотрела на меня снизу вверх и сделала крайне нелогичный вывод. Решила, что надо купить ребенку костюм.
Мне-то костюм был совершенно не нужен. Но существовали определенные ситуации, угадываемые мною по выражению ее глаз, в которых я с матерью предпочитал не спорить. Раз она пришла к такому странному решению, значит, пускай будет костюм.
Я взял мать под руку, и мы пошли в магазин. По-моему, это была «Большевичка» на улице Горького, в районе Белорусской. Вышли мы оттуда быстро и согласованно, но по разным причинам. Мать сказала, что минимальные 75 рублей, за которые там можно приобрести соответствующее изделие, это для нее неподъемно, а я заявил, что и самый дорогой костюм из этого магазина не надену даже под страхом смертной казни.
По итогам двухнедельных дебатов мы пришли к соглашению. Я получил на руки 50 рублей в обмен на обещание, что максимум через месяц будет костюм. Свобода действий была дана мне, естественно, не просто так.
За несколько лет до этого мы шли с отчимом по Арбату, и вдруг он увидел на каком-то балконе клетку с огромным попугаем. Отчим был человек своеобразный: мало что могло его остановить в удовлетворении любопытства. Он немедленно вычислил, к какой квартире относится балкон, и потащил меня туда. Открыл дверь недоверчивый старик, который долго не мог понять, что нам нужно. Но когда осознал, что отчиму просто жизненно необходимо узнать все про его попугая, мгновенно стал нашим лучшим другом и не отпускал нас несколько часов, поил чаем и рассказывал, рассказывал.
За разговором выяснились две подробности. Во-первых, до войны старик жил в Харькове на одной улице с родителями отчима и даже как будто их немного знал. А во-вторых, совсем уж разоткровенничавшись, Абрам Семенович признался, что, несмотря на преклонные годы, так и не смог излечиться от преследующего его с юности страшного порока. Он дома, в строжайшей тайне от фининспектора, потихонечку шил. Не что-то там особое, больше по мелкому ремонту и, конечно, исключительно знакомым или по самой серьезной рекомендации, но все-таки на корм попугаю хватало.
Так в нашу жизнь вошел человек, которого мы в разговорах называли «знакомый портной». Это придавало нам определенную солидность: отнюдь не каждый мог похвастать, что у него есть знакомый портной. Но мы этим знакомством особо не злоупотребляли. Что можно было перелицевать, давно было перелицовано, а бахрому на истрепавшихся рукавах подрезать и сам каждый мог без проблем. Однако несколько раз я услугами Абрама Семеновича пользовался. Именно он вставил мне гигантские клинья в штаны, когда появилась мода на широченный клеш, он же убедил не украшать этот клеш цепочкой от сливного бачка, за что я впоследствии был искренне благодарен.
Так что мать дала мне деньги не просто так, а имея в виду, что я воспользуюсь услугами «знакомого портного». Что я вскоре и сделал, заявившись к нему с купленным в знаменитом арбатском зоомагазине, как раз напротив его дома, кульком корма для попугая.
Тут следует упомянуть, что рисую я ужасно, но, как ни странно, очень понятно. И я нарисовал Абраму Семеновичу костюм, который, по моим эстетическим воззрениям того времени, я согласился бы носить. Старик даже глазом не моргнул, что-то там прикинул, пошевелил губами и написал мне на бумажке, сколько следует купить ткани.
С некоторым опозданием, но произведение портновского искусства было готово. Выглядело оно так. Штаны с широким, под офицерский ремень, поясом, в обтяжку до колена, а дальше, естественно, расклешенные до тридцати сантиметров и срезанные «под каблучок». И двубортный приталенный то ли китель, то ли бушлат почти до колен с высоким стоячим воротничком и двумя глубочайшими разрезами сзади. Все это из того предельно темного синего сукна, из которого понимающие люди шьют по-настоящему черные костюмы. Белый подворотничок, предусмотрительно заранее купленный в «Военторге», я пришил самостоятельно и в таком виде вернулся домой. Надо отдать матери должное. Она не сказала ни слова.
Надевал я этот костюм три раза в жизни. Потом я заработал деньги на свои первые «Левисы» и про костюм забыл окончательно. На этом, по сути, для меня закончилась эпоха семидесятых.