Хоть и жила я в самом центре и в крутом «Национале», но с малого возраста я росла уличным ребенком. Маме девать меня было некуда, она подрабатывала стиркой и уборкой квартир, так что с утра оставляла меня на брата, который был старше на семь лет и заботиться обо мне не очень-то и хотел. Он выводил меня во двор, а сам убегал с мальчишками. А мама меня вечером с улицы забирала.
Во дворе мы играли редко: один двор был маленький, для мусора, во второй постоянно заезжали машины – привозили продукты для ресторанов, в третьем нельзя было шуметь, так как туда выходили окна некоторых гостиничных номеров. Тем не менее во дворе мы все-таки играли. Моих ровесников было мало, в основном постарше – как мой брат. Играли в штандер, чижик, казаки-разбойники, ножички, прятки, салки. Никаких игрушек ни у кого не было. Мальчишки сами себе вырезали из дерева пистолеты. А еще у них были самодельные самокаты и низкие тележки на четырех подшипниках. На них катались по покатой дорожке, лежа или сидя. Тележки и самокаты делали для наших ребят фронтовики-инвалиды, которые жили в нашем доме.
Наш двор был закрыт большими железными воротами, которые мальчишки приспособили для игры в футбол. Мне всегда доставалась роль вратаря. Все игроки были старше меня, в основном ровесники брата, били по мячу сильно, было больно. Если пропускала гол, то следовало наказание – щелбан в лоб. Я вечером жаловалась маме, и брат получал по полной. Но все равно меня ставили на ворота.
Несколько ребят постарше подворовывали и хулиганили. Дом № 3 по улице Горького, на месте которого потом построили гостиницу «Интурист», считался очень криминальным. В него было страшно заходить, но все-таки мы заходили. В этом доме был молочный магазин, булочная, овощной, букинистический и ателье. А во дворе – прием молочной посуды. А у нас, в «мусорном дворе», ставили ящики с пустыми бутылками. Мы их воровали, а потом сдавали – на мороженое и кино. Молочная стоила 15 копеек, а билет на детский сеанс – 10 копеек.
Гулять мы ходили в Александровский сад и в сквер возле старого здания МГУ, который потом называли «психодромом». Мама мне купила лыжи, на них я каталась в Александровском саду. На Новый год, когда начинались елки, закапывала лыжи в снег и шла в Кремль – проситься без билета на елку в Георгиевский зал. Иногда удавалось разжалобить тетю-билетершу, и меня пускали. После представления, когда начинали раздавать подарки, я подходила к другой тете и говорила, что я потеряла билет. Она давала подарок, записывала мой адрес и говорила, что мама должна будет подарок оплатить. Но никто никогда по этому поводу к нам не приходил. Таким же способом я ходила и на елку в Дом Союзов.
В Александровском саду мы собирали шампиньоны, а мама нам с братом варила из них суп. В Кремле воровали очень вкусные яблоки. В нашем доме был кондитерский магазин, я туда ходила смотреть на пирожные – такие красивые!
Мой брат Олег, которого все звали Алькой – модное тогда имя, – рассказывал дочери, моей племяннице, про этот кондитерский магазин:
«Еле дотягиваясь до прилавка, я стоял и наблюдал, как дорого одетые тети и дяди покупали красивые, украшенные разноцветным кремом пирожные. Кондитерский аромат стоял невообразимый. Так могло продолжаться очень долго. Однажды меня отозвала немолодая иностранка и сунула в руку денежку, как раз на одно пирожное. Видимо, пожалела паренька. Но я не стал тратить деньги на пирожное, а купил более дешевые сладости: баранки, монпансье, сахар.
А еще рядом был букинистический магазин, и продавщица, когда была свободна, читала мне сказки и учила меня читать. А лет с восьми давала на один день книжки домой.
Где-то в 1958 году мама устроилась в гостинице лифтером на грузовой лифт: поднимала продукты со склада в подвале на кухню ресторанов. Потом перешла на лифт, который возил официантов, обслуживавших номера. Они давали маме на чай, и нам стало немного полегче».