Потайной Сталин на станции Нарвская, на трибуне,

исполненный энтузиазма, обращается к товарищам,

за фальшстеной, разрывающей орнамент потолка

вестибюля, за прослойкой служебных помещений,

где заворожённые сотрудники метрополитена

созерцают вождя, как жрецы тайного культа.

Внезапный Сталин в беседе с музейным коллегой,

моим ровесником, рассказывающим об утопических

проектах по сокращению рабочего дня до пяти

часов и о крушении замыслов исключительно

по причине внезапной кончины Сталина. Дерзкий,

заносчивый Сталин на лобовом стекле фуры,

вдруг оказавшейся в моём квартале, как машина

времени или машина-призрак, покрытая пеплом

и эктоплазмой. Крошечный Сталин в виде сувенирного

бюстика, в ларьке, на моей автобусной остановке

среди сентиментального хлама, заколок, значков,

шариковых ручек, наклеек, программы передач.

Тридцать шестой, муссолиниевская Италия: в морской

колонии bambini в чепчиках и панамках на пляже

складывают своими телами Viva il Duce, довольные

санаторно-курортным режимом. Почти девяносто

лет спустя юнармейцы в ватниках, стоя на коленях

в снегу, с прижатой к ботинкам соседа головой,

слагают фигурами слово «Вечность», и у каждого

осколок зеркала тролля, сидящий в глазу.