[96. Рассказ о гигантской ящерице, которая ходила на задних лапах, как человек.]

(97.) Во время мятежа в Санчжи пленных мятежников казнили в лесу западнее Дихуа (Дихуа – старое название Урумчи, сейчас это округ. Лес, о котором идет речь, тянется на несколько десятков ли и зовется в народе лесным логовом). Дело было в восьмой луне года у-цзы[16]. Через некоторое время в лесу появились круги черного воздуха, быстро двигавшиеся туда-сюда. Те, кто проходили ночью по лесу в этих местах, сходили с ума.

Думается мне, что это души казненных повстанцев причиняли людям такое зло. Так ядовитая змея после смерти оставляет свой яд на травах и деревьях, и этому никто не удивляется.

Обычно, когда темные силы сталкиваются с силами света, они исчезают. Сюда прислали солдат, они стреляли при лунном свете из засады, и черный туман рассеялся.

(98.) При храме Гуань-ди в Урумчи имелась лошадь, купленная кем-то на рынке и поднесенная в дар духу. Лошадь эта паслась в горном лесу и не возвращалась в конюшню. Но каждый раз, когда наступало новолуние или полнолуние и приносились жертвы духу, она обязательно появлялась на заре перед воротами храма и стояла там неподвижно, как глиняное изваяние, всегда на одном и том же месте, ни на шаг не ошибаясь в расстоянии. Даже если был короткий месяц¹, она и тогда являлась вовремя. Когда церемония жертвоприношения кончалась, лошадь опять уходила неизвестно куда.

Думается мне, что раньше какой-то даосский монах приводил ее к воротам храма и духу это нравилось.

В первую ночь второго месяца по лунному календарю, в году гэн-янь[17], я пришел к храму пораньше и действительно увидел, как по слежавшемуся снегу шла лошадь, неспешно приблизилась к воротам храма и остановилась. Никаких следов сопровождавшего ее человека на снегу не было. Странно!

(99.) Хуайчжэнь находится в пятидесяти пяти ли к востоку от Сяньсяня, в династийной «Истории Цзинь»¹ это место называется Хуайцзячжэнь.

Жила там семья Ма, и вдруг у них в доме стало неспокойно: то ночью кто-то кидается черепицей и камнями, то вдруг словно бесы завоют, то в комнате, где никого нет, возникнет пожар. Тянулось это долго, конца этому не было, ни моления, ни заклинания не помогали, и пришлось этой семье продать дом и переехать в другое место. Но с теми, кто у них купил дом, началось то же самое, так что вскоре и они вынуждены были переехать. И больше никто уже не решался приобрести этот дом.

Был там один старый конфуцианский начетчик, который не поверил во все эти чудеса, купил по дешевке этот дом, выбрал благоприятный день и переселился туда. В доме воцарилась тишина, и пошел слух, что добродетель этого начетчика способна обуздать даже нечистую силу.

Но тут начетчика разоблачил один грабитель: оказалось, что чудеса в этом доме творила не нечистая сила, а грабитель, которого нанял сам начетчик.

Покойный господин из Яоани по этому поводу сказал:

– Бесы не произвели бы больших беспорядков, чем были в этом доме. Раз этот человек был способен на такое, он сам и есть настоящая нечисть.

[100. Буддийский монах выдает себя за бессмертного.

101. Лиса не трогает человека, мирящегося с ее присутствием в доме.

102. Лиса отвечает на стихи, написанные о ней Цзи Юнем.

103. Персонажу рассказа во сне является человек, правильно предсказывающий его будущее.]

(104.) Господин Ши Сун-тао, уроженец Хуачжоу (посмертное имя ему дали Моу), дослужившийся до должности начальника музыкального приказа, был близким другом моего покойного отца – господина из Яоани. Когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать, он рассказал господину из Яоани такую историю:

«Некий человек насмерть забил своего провинившегося слугу, а затем и глупую служанку. В споре с ним я сказал:

– Слуга подшутил над вами и за это поплатился жизнью; хозяин убивает раба, но раб не смеет ничего сделать. Высокий ранг хозяина, большое жалованье – не превосходит ли это тех милостей, которыми пользуется раб? Огромные суммы, накопленные продажей должностей и рангов, – не превышают ли они взятки, полученной слугой? Устройство всяких делишек, извращение понятий истины и лжи, жизни и смерти – не больше ли это, чем проступок слуги, посмеявшегося над хозяином? Если хозяину позволительно проявлять неблагодарность по отношению к стране, так можно ли карать слугу, проявившего неблагодарность по отношению к хозяину? Хозяин убивает раба, но раб ничего не смеет сделать.

Человек этот пришел в страшную ярость, размахивал руками, кричал, никак не мог успокоиться. И кончил он плохо».

Вздохнув, господин из Яоани сказал:

– До такого наше поколение не доходило. Но все эти повышения по службе и отставки без особых на то оснований, все эти бездельники, получающие жалованье! Да разве не клевета, когда каждый считает своим долгом бранить слуг за то, что они бездельничают?

(105.) Некий Ли из Дунчэна, ходивший по соседним уездам, торгуя вразнос жужубами, соблазнил бежать с ним жену хозяина одного постоялого двора. Когда они прибыли в дом Ли, его жена, еще раньше собиравшаяся бежать с другим человеком, обрадовалась:

– Вот хорошо-то, что он привел эту женщину, а то оставаться бы ему одному.

Но ее друг считал, что она должна подождать с осуществлением их плана, пока новая не привыкнет к дому.

– Неужели ты не понимаешь, что так вы обе окажете друг другу услугу? – объяснил он жене Ли. Однако этой новой житье в деревенском доме пришлось не по вкусу, и она, потеряв всякий стыд, бежала от Ли с каким-то юношей.

Впоследствии ее муж, хозяин постоялого двора, приехал в Дунчэн, идя, так сказать, по ее следу, и хотел привлечь Ли к суду. Но из этого ничего не вышло, так как женщины у Ли в доме уже не было и доказать ее муж ничего не мог.

Пока шли споры, кто-то вспомнил, что в деревне есть гадатель, и все решили: «Почему бы не спросить духа?»

Дух, вызванный гадателем, вынес такое решение в стихах:

Хозяин постоялого двора, не произнеся больше ни слова, пустился в обратный путь. А в соседних местах все, кто узнал об этой истории, говорили:

– Ну да ведь в свое время эту женщину ее муж тоже от кого-то увез!

(106.) У старухи Мань, кормилицы моего младшего брата, была дочь Ли-цзе, которая вышла замуж за простолюдина из близлежащей деревни. Однажды, узнав, что мать ее тяжело заболела, Ли-цзе очень испугалась и, не дожидаясь, пока муж ее проводит, пустилась в путь одна. Уже наступила ночь, ущербная луна светила тускло, и Ли-цзе вдруг заметила, что за ней вслед спешит какой-то человек. Боясь насилия и понимая, что звать на помощь в этом пустынном, диком месте нет смысла, Ли-цзе спряталась под большим тополем, росшим у старой могилы, опустила за пазуху свои головные шпильки и серьги, обвязала снятым поясом горло, распустила волосы, высунула язык, выпучила глаза и, уставившись неподвижным взглядом прямо перед собой, стала ждать. Преследователь, направляясь к ней, делал приглашающие знаки рукой, но, подойдя вплотную, понял, что это дух повесившейся женщины, и так испугался, что упал и больше не поднимался. А Ли-цзе как сумасшедшая помчалась прочь.

Когда она прибежала домой, там уже очень беспокоились, начали ее расспрашивать и, узнав, что с ней произошло, и сердились и смеялись. Решили, что надо будет сходить в соседнюю деревню, узнать, что там. На следующий день выяснили, что накануне некий юноша повстречал злого духа, который до сих пор его преследует, так что юноша этот помешался и бредит. Прибегали ко всяким лекарствам и талисманам, но ничего не помогло, так он и остался безумным до конца своих дней.

Может быть, это случилось оттого, что нечистая сила действительно овладела им, воспользовавшись охватившим его страхом, – неизвестно! Может быть, все это было создано его воображением – как знать? А может, вездесущие духи тайно завладели его душой, карая за задуманное им зло, – это тоже неизвестно! Но все равно можно считать, что безумие было ему карой.

(107.) Правитель области Тан Чжи-юй расследовал как-то дело об убийстве, виновник которого находился в тюрьме. Однажды ночью, когда Тан сидел один при свете лампы, ему послышался чей-то плач, звуки слышались все ближе и ближе к окну. Тан приказал молоденькой служанке выйти посмотреть, в чем дело, и сразу же услышал ее крик и какой-то стук. Тогда он сам поднял занавес и увидел, что у подножия лестницы на коленях стоит окровавленный дух и кричит что есть мочи.

Отвесив Тану земной поклон, дух сказал:

– Меня убил такой-то, а уездные власти по ошибке посадили в тюрьму другого. Пока невинного не оправдают, глаза мои не закроются.

– Я займусь этим, – сказал Тан, и дух ушел.

На следующий день Тан лично занялся расследованием. Одежда и обувь покойного оказались точь-в-точь такими же как у духа, и вера Тана укрепилась. Он освободил арестованного и на его место посадил в тюрьму того, чье имя назвал ему дух.

Началось следствие, посыпались жалобы, пошли споры. Усилий прилагалось столько, что можно было бы передвинуть Южные горы, а дело не двигалось с места. Друг Тана сомневался в его правоте. Он стал расспрашивать его во всех подробностях, но как поступить, тоже не знал. И вот однажды вечером друг пришел к Тану и спросил его:

– А этот дух – откуда он взялся?

– Он стоял у подножия лестницы.

– А куда он ушел? – продолжал спрашивать друг.

– Перелез через стену, – ответил Тан.

– У духов, – сказал друг, – всегда имеется внешняя оболочка, но плоти нет. Уходя, духи внезапно исчезают, а не перелезают через стену.

Тогда они сами перелезли через стену и стали осматривать: черепица не была повреждена, но после недавнего дождя на крыше оставались грязные следы, ведущие прямо к стене и оттуда вниз. Указав на них, друг сказал:

– Наверняка вас провел какой-нибудь ловкий мошенник, подкупленный арестованным.

Тан глубоко задумался, и вдруг ему все стало ясно. Тогда он снова утвердил первое решение.

О деле этом он не любил рассказывать и на расспросы не отвечал.

[108. Небо наказывает развратного буддийского монаха.

109. Монах исцеляет студента, заболевшего от тоски по умершему мальчику-слуге, с которым он сожительствовал.]

(110.) Старуха Ляо, служившая у моей покойной матери кормилицей, рассказывала:

«В Малопо, что в Цанчжоу, жила женщина, которая зарабатывала на пропитание продажей лапши, а оставшейся лапшой она кормила свою свекровь. Из-за бедности она не могла купить осла и поэтому каждую ночь до наступления четвертой стражи сама крутила мельничный жернов.

Когда свекровь ее умерла, женщина, возвращаясь с ее могилы, повстречала по дороге двух женщин, которые с улыбкой поздоровались с ней и сказали:

– Более двадцати лет мы живем вместе с вами, а до сих пор не знакомы, не так ли?

Испуганная женщина не знала, что им ответить. Тогда те двое сказали:

– Тетушка, не удивляйтесь, мы сестры-лисы. Тронутые вашей почтительностью к свекрови, мы каждую ночь помогали вам крутить мельничный жернов. Мы не ждали, что Верховный владыка одарит нас своей милостью, а стремились подлинно добрым делом достичь определенной степени святости. Теперь, когда окончились ваши заботы о свекрови, мы также уходим, чтобы вступить в сонм бессмертных. Разрешите нам проститься с вами и поблагодарить вас за помощь, которую вы нам оказали.

Сказав это, они исчезли, как ветер, что исчезает в мгновение ока.

Вернувшись домой, женщина, как всегда, принялась крутить жернов, но оказалось, что силы оставили ее и она уже не могла с прежней легкостью молоть муку».

[111. Вещий сон сбывается.

112. Вещий сон сбывается.]

(113.) Когда воздвигали городские стены в Санчжи, землю раскопали глубже, чем на пять чи, и там нашли женскую туфельку из простой красной материи, расшитую цветами. Сшита эта туфелька была необычайно искусно и почти не пострадала от времени.

В своих стихах я рассказал об этом так:

Эта туфелька была положена в землю не менее чем несколько десятилетий назад, почему же она не истлела? Ойратские женщины не бинтовали ног, почему же туфелька эта была изогнутой формы и в длину не превышала трех цуней?

Конечно, на все это есть свои причины, но мы их не знаем.

(114.) Го-лю была женой крестьянина из Хуайчжэня. Не знаю, то ли мужа ее была фамилия Го, то ли – отца, но называли ее Го-лю.

В год цзя-чэнь или в год и-сы правления под девизом Юн-чжэн[18] в тех краях был большой голод, и муж Го-лю, не имея возможности просуществовать, ушел из дому и стал просить милостыню. Перед уходом, прощаясь с женой, он сказал ей:

– Родители мои стары и больны, я оставляю их на твое попечение.

Го-лю была хороша собой, и молодые люди из их деревни, пользуясь тем, что в доме ее не было еды, пытались соблазнить ее деньгами, но это им не удавалось. Она кормила свекра и свекровь трудами своих рук. Однако на жизнь не хватало, и она обратилась к односельчанам с просьбой:

– Мой муж поручил мне своих родителей, но силы мои истощились, и, если я не найду выхода, оба они умрут. Соседи, если вы можете мне помочь, помогите. А если не поможете, то мне придется начать «торговать цветами», и тогда уж не смейтесь надо мной.

(В деревне о женщине, торгующей собой, говорили, что она «торгует цветами».)

Соседи топтались на месте, мялись, что-то мямлили и так и разошлись, а она, горько рыдая, сообщила о своем решении старухе свекрови.

С тех пор Го-лю открыто стала водить компанию с мотами и гуляками, втайне копя деньги, зарабатываемые ею по ночам. Через некоторое время она купила молоденькую девушку, держала ее в большой строгости, не разрешала показываться посторонним людям. Когда кто-то сказал, что она просто набивает на эту девушку цену, она не стала спорить.

Прошло три с лишним года, и муж ее вернулся. Когда кончился обмен приличествующими в таких случаях фразами, Го-лю взглянула на свекровь и сказала, обращаясь к мужу:

– Родители остались живы, а теперь и вы вернулись. – А затем она вывела к нему ту молоденькую девушку и проговорила: – Тело мое запачкано, нельзя, чтобы вы делили мой позор, возьмите себе в жены другую, я вверяю ее вам.

Потрясенный муж ничего не ответил, тогда Го-лю сказала:

– Пойду приготовлю вам поесть, – ушла на кухню и там перерезала себе горло.

Чтобы освидетельствовать труп, прибыл правитель области и увидел, что глаза ее сияют, не хотят закрываться. Тогда он вынес решение о том, чтобы ее похоронили в семейной могиле, приготовленной для свекра и свекрови, но не в могиле, приготовленной для мужа:

– Не хороните ее в могиле для мужа, ведь она порвала с ним; погребите ее там, где будут лежать старики, ведь она не порвала со своей свекровью.

Но и после этих слов правителя глаза ее не закрылись.

И тогда свекровь, плача, закричала:

– Она была истинно добродетельной женщиной, из-за нас двоих довела себя до такого! Не сын ли, который не сумел прокормить своих родителей, перестал о них заботиться, [виновен во всем]? Да к тому же это еще тот, кто родился мужчиной, не смог прокормить нас, а поручил слабой женщине, сам убежав от трудностей. Так кто же виноват в разрыве? И вообще это наше семейное дело, чиновников оно не касается. – Когда старуха замолчала, глаза покойницы закрылись.

Земляки, обсуждая случившееся, ожесточенно спорили, не сходясь во мнениях. А дед мой, ныне покойный господин Чун-юй, сказал:

– Целомудрие и почтительность к старшим – две наиважнейшие добродетели в человеке, но сохранить и то и другое ей было невозможно. Разобраться в подобном деле тому, кто не является настоящим мудрецом или святым-бессмертным, немыслимо. И я не решусь выносить свое суждение по этому поводу.

[115. Разговор духа казненного с судьей о правильности приговора.]

(116.) Редактор Чэн Юй-мэнь¹ рассказывал:

«Яд ненависти силен в человеке!

Сун Сяо-янь перед смертью отправил следующее послание своему другу:

Я сам видел это письмо. А когда друг, которому было адресовано это письмо, лежал на смертном одре, он хлопнул рукой по постели и воскликнул: «Посидите, господин Сун, подождите!»

И это я сам видел».

[117. Красивый отрок тщетно пытается соблазнить чиновника, чтобы тот помог освободить из тюрьмы убийцу.]

(118.) В конце правления императора династии Мин, чьим девизом было Чун-чжэнь, в деревне Мэнцунь появился разбойник, который бесчинствовал без зазрения совести. Увидев как-то красивую девушку, он связал веревками ее родителей и стал понуждать ее «слиться с ним в радости», а так как девушка не соглашалась, то он начал пытать ее родителей огнем. Они жалобно кричали и приказывали дочери уступить разбойнику. Девушка просила его освободить родителей и только на этом условии соглашалась уступить его домоганиям. Боясь, что она обманет его, разбойник настаивал, чтобы сначала она отдалась ему, а потом уж он отпустит ее родителей. В гневе девушка из всех сил ударила разбойника по лицу. Она погибла вместе со стариками родителями. Трупы их разбойник бросил в поле.

Через некоторое время пришлось ему драться с правительственными солдатами. Когда лошадь его доскакала до того места, где был труп девушки, она отпрянула и ни за что не хотела идти вперед. Разбойник слетел в грязь, и тут его и взяли в плен. Девушка была отомщена. К сожалению, мне не удалось выяснить ни фамилии ее, ни имени.

Среди тех, кто обсуждал эту историю, были такие, кто считал, что раз девушка жила со своими родителями, то обязана была повиноваться им во всем. Родители приказали ей уступить домогательствам разбойника, а она не послушалась, стала свидетельницей их мук, значит, она виновата перед ними. Другие же говорили, что не всем родительским приказам можно повиноваться. Девушка на выданье не могла отдаться разбойнику, приказ родителей как бы превращал ее в проститутку, могла ли она подчиниться? Значит, девушка не виновата.

Мой отец, ныне покойный господин из Яоани, сказал так:

– Эта история прямо противоположна истории Го-лю¹.

У спорящих одинаковые основания упорствовать, но я не решусь настаивать на какой-либо определенной точке зрения. Если человек не ест лошадиной печени, это еще не значит, что он лишен вкуса.

[119. Рассуждение об отношении к книгам древних: читать только их – вредно для дела, не читать их совсем – тоже вредно.

120. О злодеяниях евнуха Вэй Чжун-сяня.

121. О карликах в горах Урумчи, упоминания о которых встречаются в «Книге о горах и морях».

122. Об удивительных цветах, растущих на границе.

123. Описание различных местностей в Синьцзяне.

124. Учитель обучает лис конфуцианским классикам без комментариев (смысл и так ясен, зачем же еще комментарии).]

(125.) Был один гадатель, прибывший из Цзяннани. Дух, которого он вызывал, именовал себя Отшельником с горы Спящего тигра. Предсказаний, связанных со счастьем и несчастьем в человеческой судьбе, он не делал, а только слагал стихи-заклинания¹. Еще он умел рисовать, но лишь одни орхидеи и бамбуки. Стихи его были прозрачно-ясными, без тени мирской вульгарности.

Как-то раз он сложил такие стихи:

Для джонок, чтобы уберечь их от опасностей в пути, он написал такие стихи:

А для телег он написал так:

Ну и еще были стихи в таком же роде…

Когда его спросили, как его фамилия и имя, он ответил:

– Зачем людям, живущим вне мира, имя? Разве обязательно нужно общение с людьми, если есть определенная судьба!

Двое, некие А и Б, вместе пробовали его вызывать. Он явился по зову, но большинство написанных им слов было неразборчиво. Однажды Б сжег амулет, но дух не явился. Еще через несколько дней снова призвал его, но напрасно. Через некоторое время дух появился в доме А. Со всем почтением А спросил его, почему он не пришел на призыв Б. Дух ответил:

– В человеческой жизни основой является почитание родителей и старших братьев. Тех, кто изменяет этим чувствам, и за людей нельзя считать. Тот человек недавно разделил имущество со своим старшим братом и, утаив от него тысячу золотых, солгал, что от их отца остались долги, которые им, братьям, надо совместно уплатить. На самом деле он просто решил обманом присвоить себе имущество брата. Хотя такие вещи меня и не касаются, я в них не вмешиваюсь, но не считаю для себя возможным определять судьбу таких людей, как он. Не хочу больше иметь с ним дела, чтобы не марать себя его обществом, – и, указывая на самого А, он добавил:

– Вы недавно разбогатели, заботитесь о своих детях денно и нощно, но вот свою племянницу-сироту совсем забыли, оставили лить слезы без всякой помощи. Видно, вы думаете только о своих. Если снова позовете меня, я больше не приду.

Господин из Яоани, ныне покойный, сказал:

– Стихи его, на мой взгляд, содержат в себе нечто чудесное, а рассуждения его достойны святого.

(126.) Военачальник провинции Гуаней, господин Тянь Гэн-е, был женат на женщине из рода Мэн, она рано умерла. Когда господин Тянь был военачальником в Лянчжоу, он как-то лунной ночью сидел у себя в ставке и вдруг, словно во сне, увидел, как его покойная жена легко скользнула по ветвям деревьев с таким же занятым и озабоченным видом, какой бывал у нее при жизни.

– Я ведь небожительница, – сказала она ему, – но в одном из перерождений мне уготовано было стать вашей женой. Когда же подошел назначенный срок, я вернулась на Небо. Наша встреча означает, что узы еще не порвались.

– В каком чине я умру? – спросил ее господин Тянь.

– На этом ваше продвижение не остановится, у вас еще многое впереди.

– А сколько мне уготовано жить?

– Трудно сказать. Вы умрете не в деревне, не в присутственном месте, не на постоялом дворе в пути, не на поле сражения. Придет время, сами узнаете.

– Увидимся ли мы после моей смерти?

– Это зависит от вас. Если вы приложите все силы, чтобы быть вознесенным на Небо, мы увидимся, нет – значит, не сможем.

Впоследствии господин Тянь командовал войсками, посланными на усмирение мяо¹; на обратном пути он умер в походном шатре.

[127. Сластолюбивый слуга гонится за красивой девушкой, которая превращается в свирепого беса.

128. Слепой, упавший в колодец, спасен случайно свалившимся туда мясником.

129. Свирепый разбойник нежно любит свою жену.]

(130.) Чжан Цин-лань¹, человек начитанный в сутрах, рассказывал:

«В верхнем помещении одной кумирни, где хранились сутры, поселилась лиса, и монахам пришлось устроиться внизу. Однажды, когда стояла невыносимая жара, какой-то странствующий монах, устав от тесноты внизу, решил переселиться наверх. И вдруг монахи услышали сверху голос лисы:

– Каждому ведь нужно свое помещение, семья у меня не маленькая, придется переселяться вниз.

– Вы ведь давно живете наверху, – удивился один из монахов, – чего же вдруг решили переселиться?

– Да тут один буддийский монах пожаловал.

– Неужто вы от монаха бежите? – спросил тот.

– Монах этот – истинный последователь Будды, как же мне не бежать от встречи с ним, – ответила лиса.

– А разве среди нас нет таких, как он? – спросил ее монах.

Лиса не ответила, тогда этот монах стал настаивать.

– Вы сами себя считаете такими, – сказала лиса наконец, – а мне зачем же повторять чужие слова?»

Старший брат мой, Мао-юань, рассказавший мне эту историю, добавил:

– Эта лиса прекрасно отличала белое от черного. Но, видно, она к тому же еще могла заставить каждого из приверженцев трех учений² вникнуть в их суть.

[131. Некий человек, влюбившись в жену соседа, с помощью третьего человека разводит ее с мужем.

132. Человек беседует с бесом о стихах.

133. Даос, умевший творить чудеса.

134. Предсказание, сделанное в разговоре неизвестных, сбывается.]

(135.) Господин Хэ Ли-ань рассказывал:

«Когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, я вместе с моим отцом, вышедшим в отставку, возвращался в столицу. На джонке было множество людей, было тесно, стояла толкотня, и мне постелили на большом сундуке. Ночью я почувствовал, что меня кто-то трогает холодной как лед рукой; продолжалось это долго, пока я совсем не проснулся. Это повторялось каждую ночь. Решили, что у меня галлюцинации, но никакие лекарства не помогали. Когда я оказался на суше, все прошло.

Впоследствии мы узнали, что сундук принадлежал одному слуге, мать которого умерла в присутственном месте. Слуга тайно сжег гроб с ее телом, а одежду и кости сложил в сундук. Не нашедшая упокоения душа таким образом являла себя тому, кто спал на сундуке».

Это возможно, потому что блуждающие души действительно следуют за останками своего тела.

[136. Человек беседует с бесом о путях живых и мертвых.

137. Лиса, подсмотревшая сон человека, упрекает его в развратных помыслах.

138. Неизвестный человек убит громом – Небо карает за неизвестную провинность.

139. Лиса доводит до сухотки сожительствующего с ней человека.]

(140.) У первой жены моего отца, госпожи Чжан, была рабыня, которую звали Сяо-ин. Как-то раз госпожа Чжан, сидевшая при лунном свете в зале, кликнула Сяо-ин, и вдруг из западной галереи появилась Сяо-ин и из восточной галереи появилась Сяо-ин. Обликом и одеждой одна не отличалась от другой: даже складка на правой поле халата, даже закатанный левый рукав и те совпадали. Госпожа испугалась так, что чуть не упала.

Посмотрела еще раз – осталась только одна Сяо-ин. Стала спрашивать, оказалось, что она пришла из западной галереи.

– А в восточной галерее ты никого не видела? – спросила госпожа.

– Никого, – ответила та.

Произошло это в седьмой луне, а в одиннадцатой луне Сяо-ин умерла.

Не потому ли, что срок ее кончины был так близок, дух осмелился явиться в ее облике?

(141.) Монахиня Дун из монастыря Дяньхуамяо в Цан-чжоу в день рождения Да-ши, судьи из Царства мертвых, кончала приготовления к жертвоприношению в его честь, как вдруг почувствовала слабость и головокружение и оперлась на стул, чтобы прийти в себя. И тут, словно во сне, услышала она обращенные к ней слова Да-ши:

– Если ты не принесешь мне подношений, то я не почувствую голода, а если принесешь, то я не буду от них сыт. За воротами храма находится несколько нищих, которые молят о еде и, не получив ее, умрут с голоду. Если ты отдашь им, что приготовила для меня, заслуги твои будут во много раз больше, чем если ты принесешь жертву мне.

Очнувшись, монахиня выглянула за ворота и действительно увидела нищих. С этих пор она ежегодно все приготовленное для жертвоприношений отдавала нищим, приговаривая при этом: «Это бодхисаттва позаботился о вас!»

(142.) Покойная супруга моего отца как-то рассказывала:

«В Цанчжоу был некий носильщик паланкина Тянь, мать которого страдала водянкой и была на краю гибели. Тянь узнал, что у одного врача в городе Цзинхо есть чудодейственное лекарство. До Цзинхо было более ста ли. В сумерках Тянь как безумный выбежал из дома, а на рассвете уже пустился с лекарством в обратный путь. Но в этот вечер река Вэй бурно разлилась, и ни один лодочник не решался переправиться через нее. Тянь, громко рыдая, взывал к Небу. И хотя все жалели его, никто не знал, чем же помочь. И вдруг один лодочник отвязал канат и крикнул:

– Если есть божественная справедливость, то этот человек не утонет. Идем, идем! Я перевезу тебя.

Яростно работая веслом, он вел свою лодку наперерез бушующим волнам. И вот они уже причалили к восточному берегу. Все видевшие это разводили руками и славили имя Будды».

Господин из Яоани сказал по этому поводу так:

– Вера этого лодочника была более искренней, чем у конфуцианцев-начетчиков.