В интермедии о невротическом развитии я уже писал, как важно подарить ребёнку любовь, ласку и заботу. Это нужно в первую очередь для того, чтобы у ребёнка сформировалось здоровое отношение к окружающему миру. Но если родители равнодушны к потребностям малыша, агрессивны или гиперопекают, то вместо здорового развития у ребёнка сформируется острое ощущение незащищённости и мрачные предчувствия, которые Карен Хорни назвала базальной тревогой:

«Мощное давление базальной тревоги, – пишет Хорни, – не даёт ему относиться к другим людям непосредственно, в соответствии с его подлинными чувствами, и вынуждает искать иные пути обращения с ними. Он вынужден бессознательно вести себя с людьми так, чтобы это не возбуждало (или не повышало), а смягчало его базальную тревогу».

Один из важнейших этапов развития ребёнка – формирование отношения к окружающим людям. Данный этап может быть как здоровым, так и нездоровым. Существует три стратегии: движение к людям, от них или против. То есть подчинённый тип, обособленный и агрессивный. В здоровых человеческих отношениях эти пути не исключают друг друга. Способность принимать и дарить привязанность, способность бороться и способность оставаться в одиночестве – всё это дополняющие друг друга способности, необходимые для хороших отношений с людьми. И относительно здоровый человек может применять все три стратегии, в зависимости от ситуации. Но для невротика такая роскошь недоступна. У него преобладает одна из стратегий, вытесняя и подавляя другие. Как правило, не в том месте и не в то время.

Сергей Есенин был, вероятно, нежеланным и, возможно, нелюбимым ребёнком. И я могу это предполагать, так как у нас сохранились свидетельства поступков его матери по отношению к нему и к другому сыну. И на основе этой разницы мы можем предположить, что да, он мог быть нелюбимым сыном. Если читатель помнит, то первые годы жизни Есенина были тяжёлым испытанием как для него, так и для матери. В четыре года Сергей стал сиротой при живых родителях. Разумеется, ни о каком счастливом мире в его душе не могло быть и речи. Наоборот, отсутствие родителей рядом – это сильный стресс для неокрепшей психики ребёнка. Именно отсюда и появляется тяга маленького Сергея к дяде Петру, в котором он видел такого же брошенного и ущемлённого, как и он сам. А всех окружающих Сергей видел потенциальными врагами, которые могут причинить ему вред. Слово «враги» тут важно понимать, как тех, с кем нужно бороться и соревноваться. А так как невротик ощущает себя внизу общества, то он неизбежно стремится возвыситься над окружающими и воспринимает весь мир, как площадку для соревнований. Агрессивная установка по отношению к людям особенно начала себя проявлять в подростковом возрасте. Есенин никак не мог наладить отношения со сверстниками, видел себя выше их и всячески старался подчеркнуть их недостатки, а себя возвысить. Из-за конфликта с одноклассниками он сбежал из Спас-Клепиковской школы, а работая в Москве, он никак не мог наладить отношения с коллегами. Об этом 14 октября 1912 года он писал в письме к Маше Бальзамовой:

«Живу я в конторе Книготоргового т-ва "Культура". Но живётся плохо. Я не могу примириться с конторой и с её пустыми людьми.

Очень много барышень, и очень наивных. В первое время они совершенно меня замучили. Одна из них, чёрт её бы взял, приставала, сволочь, поцеловать её и только отвязалась тогда, когда я назвал её дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает, всего только-только двое слушают охотно; для остальных мои странные речи. Один академик, другой очень серьёзный и милый юноша, как и я, чужды всем. Я насмехаюсь открыто надо всеми, и никто не понимает, лишь они».

Важно понимать, что это нисколько не вина Есенина, а его беда, его личная драма, с которой он вынужден был жить. Его агрессия к окружающим – результат детской травмы, которая с каждым годом усугублялась. Но тут мы можем говорить не о мании преследования, а о невротической подозрительности, которая зиждилась на ощущении враждебности мира и окружающих людей. Есенину казалось, что он окружён врагами, которые хотят нанести ему вред, мешают работать и вообще лезут в его жизнь с ненужными советами. Соответственно, все его неудачи – это результат их подрывной деятельности. В юношестве ему казалось, что против него сговариваются сверстники, а во взрослой жизни он уже подозревал друзей в изменах и предательстве. Подругам он рассказывал, что когда болел в детстве, мать вязала ему саван, то есть желала ему смерти. Эту подозрительность в нём заметил и Анатолий Мариенгоф:

«У Есенина всегда была болезненная мнительность. Он высасывал из пальца своих врагов; каверзы, которые против него будто бы замышляли; и сплетни, будто бы про него распространяемые».

Вот так, постепенно, невротическая подозрительность, смешанная с чувством собственного величия, разрушала внутренний мир Сергея Есенина. Впоследствии он рассорится со всеми близкими друзьями, ему будет казаться, что все вокруг ему мешают работать и желают зла. Из-за невозможности добиться желаемого он будет искать врагов, которые виноваты в его несбывшихся надеждах.

К сожалению, на эту подозрительность и обиды очень легко ложатся разного рода конспирологические сплетни о том, что поэта действительно преследовали и хотели убить. На этих тезисах построена вся версия его убийства. Авторы, убеждённые в убийстве Есенина, даже не стремятся изучать его биографию и контекст исторических событий. Если они видят в мемуарах упоминания о есенинской подозрительности, то моментально используют это, как аргумент для своей версии. В итоге получается бульварная детективщина, далёкая от реального объективного анализа.

Важно сказать, Есенин действительно несколько раз говорил, что за ним следят, а один раз, что хотят убить. Но вместо того чтобы бездумно переносить в публикации, надо проанализировать сказанное. Действительно ли описана реальная опасность и она вызвала тревогу у близких или же перед нами что-то другое. Например, в воспоминаниях Вольфа Эрлиха мы встречаем такую фразу из уст Есенина: «…меня хотят убить! Я как зверь чувствую это». Сторонники убийства во всех своих публикациях цитируют только эту строчку, опуская при этом весь контекст разговора. А если мы процитируем отрывок полностью, то картина получается совсем иная:

«Есенин стоит на середине комнаты, расставив ноги, и мнёт папиросу.

– Я не могу! Ты понимаешь? Не могу! Ты друг мне или нет? Друг! Так вот! Я хочу, чтобы мы спали в одной комнате! Не понимаешь? Господи! Я тебе в сотый раз говорю, что меня хотят убить! Я как зверь чувствую это! Ну, говори! Согласен?

– Согласен.

– Ну вот и ладно!

Он совершенно трезв».

Мы видим, что Есенин уговаривает Эрлиха спать с ним в одной комнате. Ему важно отстоять свою позицию, и он закономерно использует хитрый аргумент. И даже заставляет Эрлиха согласиться с тем, что его хотят убить, чтобы отрезать ему пути отступления. А когда тот соглашается, Есенин просто успокаивается. То есть перед нами классическое манипулятивное поведение. И здесь ответ, возможно, кроется в истероидной сущности Есенина. Ему хочется, чтобы на него обратили внимание, пожалели, ему нужно показать свою важность. Поэтому он требует согласиться со своей фантазией, так как это удовлетворит его внутреннюю потребность во внимании.

Если мы возьмём другой эпизод из воспоминаний Николая Асеева, то увидим там ту же самую картину. Был долгий дружеский разговор в ресторане, Есенин вспоминал их прошлые встречи, когда он залпом выпил всю бутылку вина перед Маяковским. После этого Есенин начал оглядываться, сказал, что за ним следят, что ему одному нельзя оставаться ни минуты, что у него есть пистолет и живым он не дастся. А после читал стихи, и поэты снова шутили и болтали. То есть слова о якобы преследовании прозвучали в контексте долгого и дружеского разговора за кружкой пива. А сторонники убийства из этого крошечного эпизода понастроили многоэтажные теории заговора.

Да, Есенин мог об этом говорить, иногда манипулируя, а иногда это было следствием его подозрительности. Но он никогда не вёл себя, как человек, которому угрожает смертельная, а главное реальная опасность. Если бы слежки и преследования, о которых он упоминал, были настоящими, мы увидели бы не пару абстрактных эпизодов в дружеской беседе, а совсем иную картину. Мы бы видели постоянные его упоминания об этом, и это отражалось бы на его поведении, динамику которого мы также смогли бы проследить. Но всего этого нет, а есть только пара очень абстрактных эпизодов. Более того, современники никогда не переживали за Есенина из-за каких-то преследований и покушений, и не отразили ничего подобного в воспоминаниях. Наоборот, все близкие переживали за его пьянство и уголовные дела. Тут очень напрашивается пример Эрнеста Хемингуэя, у которого действительно была жёсткая паранойя по поводу слежки за ним ФБР. Он всюду видел прослушки, ему казалось, что его письма перехватываются, а в коридорах ему везде мерещились агенты. Всем родным он трепал нервы своими подозрениями и очень серьёзно к этому относился. Впоследствии слежка, кстати, подтвердилась. Вот это пример поведения, когда за человеком следят, а он этого опасается. В случае с Есениным у нас ничего подобного нет. Лишь несколько случайных реплик. Но разным авторам детективов важнее создать сенсацию, нежели разбираться детально в биографии и в причинно-следственных связях. Вот они и клепают свои детективные версии, хотя если разобраться подробно, то всё встаёт на свои места.