Обвинения в антисемитизме справедливо сняты, но последствия имеют самый катастрофический характер. Продолжается хай в прессе и разговоры на улицах. В табачном дыму пивных залов граждане ведут осуждающие беседы, пересказывая друг другу проступок поэтов, обрамляя историю завиральными подробностями. На волне растущих слухов от Сергея Есенина продолжают отворачиваться друзья, а другие попросту избегают встреч. Знакомые рассказывают друг другу о невменяемости Есенина, и молва о неконтролируемом стихотворце переходит от одного к другому. Елизавета Стырская вспоминает:

«Редкие, случайные встречи с Есениным оставляли в сердце рану… Было тяжело видеть, как этот необычайно талантливый поэт сам приближает свой конец. С ним было очень трудно, и все обходили его стороной».

Всё чаще Есенин заливает душу вином. Он не может справиться с терзаемыми его изнутри противоречиями. После судебных тяжб он окончательно уничтожен в глазах общественного мнения, за ним крепко закрепился ярлык антисемита, пьяницы и дебошира, позорящего советский народ. Это сильно ущемляет его самоидеализацию. Не такой славы он хочет. Трагическая пьеса под названием «Дело четырёх поэтов» пришла к своему плачевному, но логическому завершению. 13 декабря[24] 1923 года Сергей Есенин после длительного нервного напряжения вынужден лечь на лечение в клинику санаторного типа на Большой Полянке.

В больнице его ждёт просторная светлая палата с двумя большими окнами на одной стороне и двумя на другой. Здесь нет критиков, нет шумных компаний и нет возможности выпить. Поэтому Есенин возвращается к поэзии и пишет стихи. В этих стенах будет написано стихотворение «Вечер чёрные брови насопил», ставшее заключительным в цикле «Москва кабацкая».

Многие навещают Есенина и внешне находят его здоровым и окрепшим. Он весел и улыбается. Но всё это лишь внешнее – маска. После недолгого общения друзья понимают, что не всё так хорошо. Странности в есенинском поведении замечает и пришедший навестить Рюрик Ивнев:

«Во время разговора мы сидели у окна. Вдруг Есенин перебил меня на полуслове и, перейдя на шёпот, как-то странно оглядываясь по сторонам, сказал:

– Перейдём отсюда скорей. Здесь опасно, понимаешь? Мы здесь слишком на виду, у окна…

Я удивлённо посмотрел на Есенина, ничего не понимая. Он, не замечая моего изумлённого взгляда, отвёл меня в другой угол комнаты, подальше от окна.

– Ну вот, – сказал он, сразу повеселев, – здесь мы в полной безопасности.

– Но какая же может быть опасность? – спросил я.

– О, ты ещё всего не знаешь. У меня столько врагов. Увидели бы в окно и запустили бы камнем. Ну и в тебя могли бы попасть. А я не хочу, чтобы ты из-за меня пострадал.

Теперь я уже понял, что у него что-то вроде мании преследования, и перевёл разговор на другую тему.

Есенин охотно перешёл к разговору о толстом журнале, который он собирается издавать. О "Гостинице для путешествующих в прекрасном"[25] он не хотел больше слышать.

– Пусть Мариенгоф там распоряжается как хочет. Я ни одной строчки стихов туда не дам. А ты… ты как хочешь, я тебя не неволю. Всё равно в моём журнале ты будешь и в том и в другом случае. Привлеку в сотрудники Ванечку Грузинова. Он хороший мужик. Это не то что многие… да ну их… и вспоминать не хочу. Грузинов хорошо разбирается в стихах, из него бы критик вышел дельный и, главное, честный. Не юлил бы хвостом. И стихи у него неплохие, есть из чего выбрать для журнала. Правда, любит мудрить иногда, но это пройдёт, да и кто в этом не грешен.

– Знаешь что, – сказал он мне вдруг, – давай образуем новую группу: я, ты, Ванечка Грузинов…

Есенин назвал ещё несколько фамилий (насколько помнится, крестьянских поэтов). Я ответил ему, что группы и школы можно образовывать только до двадцати пяти лет, а после этого возраста можно оказаться в смешном положении. Ему это понравилось. Он засмеялся, но через минуту продолжал в том же духе:

– Я имажинизма не бросал, но я не хочу видеть этой "Гостиницы", пусть издаёт её кто хочет, а я буду издавать "Вольнодумец".

Потом он вдруг, без всякой видимой причины, опять впал в какое-то нервное состояние, опустив голову, задумался и проговорил сдавленным голосом:

– Всё-таки сколько у меня врагов! И что им от меня надо? Откуда берётся эта злоба? Ну, скажи, разве я такой человек, которого надо ненавидеть?»

В присутствии Есенина Ивнев не показывает своего изумления от состояния, в котором тот пребывает. Но позже Ивнев встречается с Фёдором Раскольниковым и делится своими впечатлениями о состоянии Есенина:

«В начале 1924 года, – вспоминает Раскольников, – в наркоминдельский особняк на Штатном переулке, где я тогда жил, шумно и порывисто, как ветер, влетел Рюрик Ивнев и, не снимая пальто с меховым воротником, вытащил из бокового кармана сложенную вдвое тонкую тетрадку выстуканных на машинке стихов. Это был цикл новых стихотворений Есенина – "Москва кабацкая". Рюрик Ивнев рассказал, что Есенин допился до зелёного змия и помещён друзьями в санаторий.

– Он близок к самоубийству, – с болью добавил Ивнев (…)».

Как мы видим, Есенин снова хочет организовать журнал. Вторая попытка. На этот раз он назовёт его «Вольнодумец». Прошлая идея не увенчалась успехом, но поэт не сдаётся. Он опять строит планы на будущее, но всё равно не даёт себе морального отдыха. Его мучают мысли о множестве врагов, которые его окружают. И замечает это не только Рюрик Ивнев, но и Галина Бениславская

«Вспыхнувшее общее негодование он воспринял как организованный поход евреев против него, каждый любопытный взгляд, который он раньше не заметил бы, ему казался враждебным и подозрительным. Мания преследования ясно начала проглядывать из этого кошмарного пьяного бреда. Это бредовое озлобление грозило укрепиться».

Бениславская не была знакома с Есениным в период его детства и юности. И не могла знать об этапах его взросления. Поэтому ей казалось, что чувство враждебности к окружающим – это новое чувство, которого ранее не было. Но чувство, что мир враждебен, сформировалось в Есенине задолго до товарищеского суда.