«Берегитесь псов, берегитесь злых делателей»
Abstract: The article, a part of a book under preparation, gives a detailed analysis of the motifs in the «povesf» Sobachie serdtse (1925) that could be read on different levels: satyrical, fantastic, allegorical or philososphical. The ambivalent character of the professor, his duality of divine and demonic elements implies the author’s main message: the revolution is a bloody chirurgical operation, an unnatural interference into the history, where Man, imaging himself to be in charge of good end evil, creates on a utopian «scientific» dream the new society that is, in reality, totalitarian.
Keywords: Bulgakov, Sobachie serdtse, fantasy/fantastic, satirical, 1920s, Soviet literature, revolution, evolution
История возникновения и «исчезновения» повести, и ее путь к напечатанию.
Крылатое слово из Мастера и Маргариты, вынесенное в название главы, применяемо к повести Собачье сердце еще больше, чем к роману, из которого оно взято: повесть, написанная в 1925 г., увидела свет лишь в 1968 г.[2] — а до издания на родине автора ей пришлось ждать еще девятнадцать лет[3]. За те 43 года, а для России — 62 года, пока она находилась «в ином измерении» неизвестности, с повестью произошли бурные события, которые еще не собраны воедино. Пересказ этих издательских и биографических перипетий, несмотря на фактографическую сухость, весьма занимателен и даже воспринимается как социокультурный отпечаток эпохи.
Повесть, очевидно, писалась в настроении подъема, творческого и жизненного. «Январь-март 1925 года» — отмечено на машинописи, и это короткое время написания свидетельствует о том, что автор увлекся своим произведением, писал его залпом. В начале 1925 г. писатель ожидал появления своего первого романа, Белой гвардии, в журнале «Россия» (вышло в № 4, в 1925 г.), и параллельно готовилось журнальное издание Роковых яиц (альманах «Недра» № 6, февраль 1925 г.). Был и договор с «Недрами» на напечатание двух повестей, Роковых яиц и Дьяволиады отдельной книгой (Дьяволиада, 1925; второе издание 1926). Эти обстоятельства обещали не только писательскую славу, но и появление необходимых для жизни материальных средств: до того времени М. Булгаков кормился в основном фельетонами. В конце 1924 г. Булгаков расстался со своей первой женой, Татьяной Николаевной, и начал новый этап и в личной жизни: после временных жилищ он поселился с Любовью Евгеньевной Белозерской в комнате на втором этаже дома № 9 по Обухову (Чистому) переулку[4] — в этом уютном арбатском микрорайоне и происходит действие повести СС[5]. Новая любовь, новая квартира (поиск которой всегда был связан с денежными проблемами и чувством душевного неуюта у Булгакова) внесла еще один новый элемент в жизнь писателя, о котором стоит упомянуть: Любовь Евгеньевна завела собаку, близость которой, по всей вероятности, помогла писателю лучше понять поведение животного и создать своеобразный собачий сказ текста СС.
Первую часть СС Булгаков читал по приглашению С. Ангарского, редактора «Недр» в середине февраля 1925 г., а 7 и 21 марта на т. н. Никитинских субботниках. В первый вечер присутствовали 45 человек, среди них София Парнок, Вера Инбер и литературные личности, которые запечатлели этот вечер в своих мемуарах. М. Я. Шнейдер сказал на втором вечере: «Это первое литературное произведение, которое осмеливается быть самим собой. Пришло время реализации отношения к происшедшему»[6]. Своеобразную «рецензию» представляет собой донесение незнакомого агента ОГПУ об этих вечерах. Этот доклад-донос, сам по себе ценный документ духа времени, мог сыграть решающую роль в дальнейшей судьбе повести, поэтому нелишним будет привести некоторые его оценки (пропуская подробное описание сюжета): «…вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах… (…)… Булгаков определенно ненавидит и презирает весь Совстрой, отрицает все его достижения… (…) Кроме того, книга пестрит порнографией, облеченной в деловой, якобы научный вид. Таким образом, эта книжка угодит и злорадному обывателю, и легкомысленной дамочке, и сладко пощекочет нервы просто развратному старичку. Есть верный, строгий и зоркий страж у Соввласти, и это — Главлит, и если мое мнение не расходится с его, то эта книга света не увидит». Доносщик после этого выражает опасение, что прочитанное может заразить умы: писатели-слушатели под влиянием повести будут писать острее, если Главлит не проучит их уроком, «как не нужно писать для того, чтобы пропустила цензура»[7].
Другой слушатель, И. Н. Розанов, который готовил свой Путеводитель по современной литературе, так и оставшийся в рукописи, внес в справочник имя Булгакова. На карточке о нем отметил, что писатель обладает ярким юмористическим талантом, среди его произведений выдаются Белая гвардия, Роковые яйца и Собачье сердце, в двух последних прибегает к фантастике в духе Свифта. Статье о Булгакове он намеревался отделить 5 страниц[8].
Талант Булгакова обсуждается в переписке Ангарского с М. Волошиным. Последний сравнивает дебют Булгакова с дебютами Толстого и Достоевского (в письме от 25 марта 1925 г.), имея в виду Белую гвардию. Ангарский в своем ответе 20 апреля возражает: «…роман слаб, а сатирические рассказы хороши, но проводить их сквозь цензуру очень трудно. Я не уверен, что его новый рассказ Собачье сердце пройдет».
Другой корреспондент, В. Вересаев 8 апреля выразил подобное мнение: «…юмористические его вещи — перлы, обещающие из него художника первого ранга. Но цензура режет его беспощадно. Недавно зарезала чудесную вещь Собачье сердце, и он совсем падает духом»[9].
В начале мая Ангарский сообщает через Б. Леонтьева Булгакову, что цензура еще задерживает рукопись СС, поэтому повесть можно напечатать только в следующей (восьмой) книге «Недр», но тогда придется задержать сборник Дьяволиада, который планировался на май, до осени. После этого, в начале мая Ангарский уехал заграницу, а Булгаков уже 21 мая получил письмо от Леонтьева: «… посылаю Вам Записки на манжетах и Собачье сердце. Делайте с ними, что хотите. Сарычев в Главлите заявил, что Собачье сердце чистить уж не стоит. „Вещь в целом недопустима“ или что-то в этом роде»[10].
Ангарский решает делать еще одну попытку. Судя по тексту письма, в котором просит послать «выправленный экземпляр» Л. Б. Каменеву, отдыхающему в Боржомах, он заказал у автора кое-какие изменения и просит еще об одном: приложить к рукописи «сопроводительное письмо — авторское, слезное, с объяснением всех мытарств». Булгаков негодовал: подчеркнул слова «авторское» и «слезное» цветными линиями, и поставил восклицательные знаки. Он и рукопись не переслал, и сам скоро уехал отдыхать в Крым, к Волошину. Когда он вернулся, томик Дьяволиада уже вышел.
В конце лета все вернулись в Москву. Ангарский решил «протащить» СС, попросил рукопись у автора и передал ее на оценку Л. Каменеву. О результате сообщено Булгакову Леонтьевым 11 сентября. Он передает приговор Каменева: «это острый памфлет на современность, печатать ни в коем случае нельзя». (Это предложение цитирует почти каждый русист в своей работе о СС.) Леонтьев еще намекает на то, что причиной провала был и сам писатель, его «нежелание дать ранее исправленный текст»[11].
Эта неудача стала цезурой в авторской жизни Булгакова: поняв, что не может печатать прозу, он переходит на некоторое время в область театра, надеясь на то, что в устном жанре (где в процессе постановки легко вносятся изменения и где цензура проверяет больше спектакль, чем пьесу), дозволяется чуть больше. Когда внутри МХАТ-а выделилась Студия, а потом Театр Вахтангова, у Булгакова с обоими сложились хорошие отношения. МХАТ репетировал Дней Турбиных, с Вахтанговцами был заключен договор на Зойкину квартиру, с Камерным театром — на Багровый остров (на случай недовольства пьесой Булгаков в договоре обещал другую пьесу, по повести Роковые яйца!) — 2 марта 1926 г. с МХАТ-ом же подписан договор о том, что Булгаков до 1 сентября создаст пьесу Собачье сердце. В апреле вышло 2-е издание Дьяволиады — и больше никогда при жизни автора не печаталась никакая булгаковская проза. Таким образом повесть СС и ее запрещение сыграли роковую роль в жизни писателя.
Косвенным доказательством того, что именно СС представлялось опасным для властей, может служить неожиданный обыск на квартире Булгакова 7 мая 1926 г. Это произошло в рамках кампании по борьбе со сменовеховством, и, очевидно, в связи с обыском у редактора журнала «Россия» А. Лежнева, которого задержали и выслали на три года за границу, а его журнал закрыли. Обыск у Булгакова подробно описан в воспоминаниях второй жены писателя, Л. Е. Белозерской. При обыске были конфискованы, в первую очередь, рукопись СС, но и дневники писателя, о которых Л. Е. Белозерская не знала. В архиве Горького сохранилось заявление Булгакова, в котором он 24 июня 1926 г. обращается к Председателю Совета Народных Комиссаров:
7 мая с. г. представителями ОГПУ у меня был произведен обыск (ордер 2287, дело 45), во время которого у меня были отобраны с соответствующим занесением в протокол следующие мои имеющие для меня громадную интимную ценность рукописи:
Повесть «Собачье сердце» в 2-х экземплярах и «Мой дневник» (3 тетради). Убедительно прошу о возвращении мне их.
Рукописи были возвращены при помощи Горького и при посредстве его жены, Е. П. Пешковой[12] через три с лишним года.
Для российского читателя повесть вынырнула из полузабвения в 1987 г., и сразу же завоевала книжный рынок и театральные сцены в Советском Союзе[13]. С точки зрения литературоведения это означало, что СС заняло свое место последней повести в сатирической трилогии Булгакова середины 20-х годов. Настало запоздалое время установить, в чем заключается «острая памфлетность» повести, и в каких сюжетно-жанровых особенностях она переакцентируется на более общий план, помимо сатирического смысла.
Сатира
Действие повести мчится к своей развязке прямолинейно, по классической, симметрично построенной конструкции. В середине совершается роковая операция, которая занимает серединное положение между первой операцией, при которой профессор лечит ожог на боку собаки, и третьей, в результате которой восстанавливается исходная ситуация. Стремительный ход повести создается благодаря элементам сатирического пласта. Максимально использованы обязательные эффекты комедийности, напр. речевая характеристика героев, собранных здесь по одному экземпляру из каждого слоя общества. Это — яркое доказательство того, что автор помышлял о театральной постановке не только после завершения повести. Об этом свидетельствует и то, что, если не считать первую главу, место действия едино, оно представлено по правилам камерной игры. В повести «показаны типы»: пролетарий «сознательный» и несознательный, партийный «посвященный» и не посвященный-наивный, постнэповец и мещанин, служанка, домработница, человек улицы (машинистка, дворник), профессор-аристократ и «интеллигент-безродный». Сатирически-сравнительный анализ этого широкого охвата общества дается в параллели с классовым разделением этого же общества глазами собаки. Ее взгляд представляет собой пародию «марксистского» подхода, он делит людей на группы и создает иерархию между ними. Его «категории» классового деления: повар, швейцар, пролетарий, граф, председатель, машинистка. Неустановленность иерархии и деления отражена и в обращениях (товарищ, господин, гражданин).
Посторонний и всезнающий взгляд животного является типичным приемом сатирических жанров. В повести Булгакова комизм ситуации осложнен комизмом характера, который представляет собой новое существо, переоперированная в человека собака, то есть смесь собаки и человека. Правда, в них есть общая черта: в Чугункине обыкновенные «человеческие» черты изначально совпадают с жизненным принципом собаки «служить там, где дают побольше кусок». Этот своеобразный комизм способен создать сложное аллегорическое сопоставление, как это будет показано позже. Другой, более обыкновенный вид комизма представлен в изображении той пропасти, которая разделяет мир профессора от мира «прочих» — и это следует понимать вовсе не только в политическом смысле, как это делает В. Лакшин, указывающий на «отчужденность профессора от народа»[14]. Подчеркнута скорее разница в ценностях и в образе жизни (напр. в деталях квартиры).
Фантастика
Фантастические элементы верифицируются в духе гоголевской традиции. Использованы фактографические жанры дневника и газетных статей, одновременно введены самые невероятные сплетни, возникшие в городе по поводу появления нового человека. Самый конец повести — согласно логике нарративных особенностей модальности жанра по гоголевской фантастике — путает следы и ставит факты всего рассказанного под вопросы.
впоследствии соседи говорили…
будто бы они видели…
проверить трудно…
лицо будто бы у доктора было
впрочем, может быть, девушка и врет… (151–152)
Якобы Борменталь сжег синюю тетрадь, ту самую, в которую записал историю болезни Шарика-Шарикова и содержание которого составляет первую половину главы 5. По внутренней логике сюжета это допустимо, но здесь кроется заманивание читателя в сферу фантастики — по внешней же логике он должен озадачиваться, как же текст сожженного дневника стал частью повести? Подобные приемы верификации фабулы и создания сомнений/сомнительности, восходящие к лучшим традициям русской фантастики, заставляют читателя перенести мысли в более отвлеченный план, отвлечься от прямых, связанных с конкретным временем и обществом, наблюдений.