Твоя ль вина, что милый образ твой

Не позволяет мне сомкнуть ресницы

И, стоя у меня над головой,

Тяжелым векам не дает закрыться?

Непокорная Флора немного смягчилась, когда на следующий день доктор пришел к ужину и проявил исключительную любезность по отношению к Уолтеру Лейборну. Перед этим у Катберта Олливанта было время подумать, и он немало пожалел о своей мелочной вспышке гнева по отношению к незнакомому художнику.

«Если мне однажды предстоит стать опекуном его дочери (а один бог знает, как скоро это может случиться), у меня есть право вмешиваться хотя бы для того, чтобы этот беззлобный дурачок не привел в дом опасных людей, тем более что он художник и явно представитель богемы. А эта глупышка, очевидно, уже влюблена в него. Но с моей стороны было неразумно выходить по этому поводу из себя».

Конечно, неразумно, а Катберту Олливанту это было не свойственно. Он удивлялся собственной пылкости и решил искупить свою выходку подчеркнутой вежливостью по отношению к неприятному художнику, а кроме того, заняться бесстрастным и всесторонним изучением субъекта.

«Красивый юноша с шестьюдесятью тысячами фунтов, который связан с прошлым Чамни и встретился ему в Лондоне по чистой случайности. Все как в сказке. И естественным финалом этой сказки стал бы брак между художником и Флорой Чамни. Интересно, не к тому ли все идет? Мне кажется, что именно такой сценарий Чамни держит в голове и ждет моего одобрения».

В конце рабочего дня он мерил шагами кабинет, обдумывая этот вопрос, к которому уже не раз обращался в своих мыслях во время ежедневного обхода пациентов.

«В конце концов, для меня так было бы даже лучше. Если она выйдет замуж при жизни отца, ей не понадобится иной опекун, кроме мужа. Да и что мне делать с красивой девушкой на моем попечении? Легко сказать, что матушка возьмет на себя заботу о ней и будет за ней присматривать. Мне все равно придется нести ответственность за ее благополучие. И если она тогда вздумает выйти замуж за какого-нибудь проходимца, это будет гораздо хуже, чем сейчас».

Спокойные рассуждения в таком ключе имели целью пробудить в докторе Олливанте расположение к мистеру Лейборну, однако он не испытывал дружеских чувств к этому человеку, пока шел от Уимпол-стрит до Фицрой-сквер. Стоял тихий ясный вечер, и даже ноябрьский Лондон был не слишком ужасен.

Предмет, занимавший его мысли, стоял у камина в гостиной и беседовал с Флорой так, словно приходился ей кузеном и их связывали детские воспоминания. Когда мистер Чамни их представил, Уолтер Лейборн обернулся к доктору с дружеской улыбкой на открытом, сияющем в свете лампы лице, и тот был вынужден признать, что лицо это было приятным и даже красивым. С другой стороны, сколько мошенников щеголяет приятной внешностью! Это же, можно сказать, их отличительная черта. Хотя проходимцы с шестьюдесятью тысячами встречаются не так уж часто.

То ли доктору Олливанту что-то понравилось в сердечной непринужденной манере юноши, несмотря на его предубеждения, то ли он заставил себя казаться дружелюбным. В любом случае доктор приятно обходился с мистером Лейборном и вернул себе доброе отношение Флоры. Он увидел перемену в ней и догадался, что это значит.

«Чтобы завоевать ее расположение, всего-то и нужно –  быть любезным с этим малым, –  подумал он. –  Не могу сказать, что мне это льстит».

Этот скромный ужин был самым веселым из всех, что когда-либо случались у них на Фицрой-сквер. Доктор Олливант не позволил мистеру Лейборну разглагольствовать в одиночку. Он поддерживал беседу на любую тему, говорил –  в той манере спокойного превосходства, которую придают возраст и образование, –  даже об искусстве, показав себя мастером критики до тончайших нюансов.

– Не знала, что вы интересуетесь живописью, –  сказала Флора, глядя на него так, словно он открылся для нее в новом свете, –  с некоторой долей удивления, как если бы он был не тем человеком, который, по ее мнению, способен ценить картины, музыку, цветы или любую из утонченных прелестей жизни.

– Да, –  сказал он, как всегда, спокойно, –  я люблю хорошую живопись. На каждой ежегодной выставке обычно есть хотя бы одна картина, которую мне захотелось бы приобрести.

– А остальные бедолаги остаются ни с чем, –  вставил Уолтер, задетый убеждением, что его картины доктору не понравятся.

– Что-то я не видел картин на Уимпол-стрит, –  заметил мистер Чамни.

– Нет, на Уимпол-стрит стоит матушкина мебель –  та, что приехала с ней из Лонг-Саттона, безобразная, но такая знакомая. Было довольно трудно выкорчевать маму из линкольнширской почвы. Пришлось прихватить немного земли для корней. Короче говоря, старые стулья и столы вполне меня устраивают. Я не стремлюсь к утонченной жизни.

– То есть ты стал убежденным старым холостяком? –  подхватил Чамни, добродушно посмеиваясь.

– Получается, так. Мне кажется естественным, что мужчина, если не женился до тридцати, становится закоренелым холостяком. Хотя есть примеры страсти, вспыхнувшей и в более позднем возрасте, или же история бессовестно лжет.

– Марк Антоний! –  воскликнул Уолтер, тут же вспомнив столь полезную для мира искусства личность. –  И его Клеопатра.

Обед в целом вышел приятный. Доктор Олливант показал себя в новом свете –  не тихий строгий врач, обычно молчаливый, с темными задумчивыми глазами, но общительный собеседник, чьи слова имели цвет и блеск, как драгоценные камни тонкой огранки, увлеченный, даже красноречивый. К тому же он был любезен с Уолтером Лейборном. Флора была покорена, удивляясь, каким умным оказался этот человек, вроде бы безвестный и недооцененный: она просто не принимала в расчет тот факт, что к тридцати пяти годам он заработал себе достойную практику и имя среди коллег. В виртуозных речах доктора слышалась едва заметная скрытая горечь, легкое напряжение; их смутная печаль тронула нежную девичью душу. Флора немного жалела его как человека, состарившегося в унылой рутине ученой профессии и живущего одинокой безрадостной жизнью в доме, который производил гнетущее впечатление, несмотря на налаженный быт.

Она перевела взгляд с доктора на «воплощение молодости и надежды» в лице Уолтера Лейборна –  улыбающегося, блистательного, чья натура казалась переполненной радостью, как бокал игристого, где на поверхность выпрыгивают тысячи крошечных пузырьков, словно говоря: «Мы –  символы земных радостей; посмотрите, как быстро мы исчезаем!»

Контраст между рабом науки и питомцем искусства тронул ее душу, поэтому она стала обращаться к доктору с самыми ласковыми интонациями, чисто из жалости.

Сразу после ужина все поднялись в гостиную, и, разливая чай, Флора осталась беседовать с доктором, а мистер Чамни с художником расположились у камина и заговорили о политике. Мистер Лейборн был радикалом, черпал свои убеждения у Шелли[18] и Ли Ханта[19], и был несколько удивлен, когда выяснилось, что его любимые теории не приносят большей пользы, нежели сломанные парковые ограды и профсоюзное движение. Мистер Чамни был консерватором –  на том основании, что держал свои сбережения в фондах.

– Ни один человек, имеющий долю в государственных ценных бумагах своей страны, не имеет права придерживаться радикальных взглядов, –  сказал он. –  Тот, кому есть что сберегать, обязан быть консерватором. Я был законченным радикалом, пока горбатился в Мельбурне, но в тот день, когда начал копить деньги, перешел на другую сторону баррикад. И не надо мне цитировать «Возмущение Ислама»[20]. То, что я вижу вокруг нас, сэр, –  это возмущение портных, лудильщиков, пекарей и других мастеровых –  восстание, неизбежным результатом которого будет обеднение состоятельных классов.

Пока они так дискутировали, доктор Олливант мирился с Флорой. Приятным делом казалось ему это примирение –  и таким новым. Сидеть у освещенного лампой стола и смотреть, как прекрасные руки бесшумно скользят меж чашек, милое лицо слегка наклонено в женственной заботливости, а кроткие глаза время от времени обращаются на него то застенчиво, то доверчиво, когда его слова чем-то привлекли ее внимание. Это было самым необычным ощущением, какое предлагала ему жизнь, и таким же странным, как если бы он вдруг обнаружил себя властителем половины мира.

– Боюсь, вчера вечером вы на меня очень рассердились, –  заметил он с улыбкой, которая показалась Флоре довольно-таки провоцирующей, словно ее давешнее негодование слегка забавляло доктора, как гнев избалованного ребенка.

– Вы были жестоки и несправедливы, –  ответила она.

– Потому что посмел усомниться в вашем идеале? Заметьте, тогда я еще не был с ним знаком и не имел случая поддаться магии его многочисленных добродетелей.

– Звучит так, будто вы все еще над ним насмехаетесь. Надеюсь, вы стали лучше о нем думать?

– Я нахожу его очень приятным молодым человеком подобно многим другим, однако пока еще не смирился с тем, как он был введен в дом и насколько привилегированное положение здесь занял, в то время как ваш отец знает о нем так мало.

– Мы знаем, что он племянник папиного компаньона.

– Не могу принять это в качестве свидетельства о его добропорядочности. У Джорджа Барнуэлла[21] тоже был дядя. Однако я умолкаю, раз он вам так нравится.

– Он мне нравится, потому что очень добр ко мне, –  ответила Флора, слегка покраснев, но, как всегда, откровенно. –  Учит меня правильно рисовать, а поет просто… восхитительно.

Она чуть не сказала «божественно», но сдержалась, опасаясь насмешек доктора Олливанта.

– Так он еще и поет? Прямо-таки всесторонне одарен! –  ответил тот с печальным вздохом, который снова вызвал у Флоры жалость.

– Однако, в отличие от вас, он не стал искусным врачом, –  сказала она, желая утешить. –  Не может принести надежду и исцеление больным и скорбящим и не умеет так красиво говорить. Я считала его лучшим в мире оратором –  до сегодняшнего вечера.

Доктор улыбнулся –  тихо и задумчиво. Возможно ли, что его более глубокие рассуждения и более широкие познания произвели впечатление даже на эту легкомысленную ветреную девчонку, и она обнаружила в нем хоть что-то такое, чего не хватало ее новому любимчику?

Но ему недолго довелось наслаждаться преимуществом ее исключительного внимания. Вскоре ее позвали петь.

– Если пожелаете, можем спеть дуэтом, мистер Лейборн, –  сказала она.

И доктор услышал гармоничное слияние двух свежих молодых голосов, каждый из которых черпал силу и сладость в другом. Будь он моложе и не имей перед собой конкретных целей и устремлений, возможно, почти позавидовал бы приятному тенору Уолтера Лейборна, видя, какую сильную связь этот голос создавал между ним и Флорой. Но как человек, который отринул все мелкие страсти и пороки, всегда находивший поддержку в реальном деле своей жизни, он мог только слушать и одобрять или разве что смутно размышлять о том, что мог чувствовать этот более молодой мужчина.

Сев за инструмент, Флора больше не отходила от него, пока не пришло время пожелать гостям спокойной ночи. Старые нотные сборники оказались источником нескончаемого удовольствия. «А это вы знаете?» и «Давайте споем вот это?» –  говорили они друг другу снова и снова, перелистывая страницы, после чего следовали попытки исполнения, иногда успешные, а иногда нет; их старания вряд ли имели целью развлечь доктора или хозяина дома, которые вскоре удалились в дальнюю гостиную, где и беседовали, сидя у огня. У доктора Олливанта открывался обзор на большую комнату, он мог видеть фигуры у пианино и наблюдать за ними, пока говорил, будто взялся комментировать происходящее.

– И что ты о нем думаешь? –  спросил Марк Чамни.

– Что я могу о нем думать после столь краткого знакомства, кроме того, что он довольно красив, приятен и, полагаю, достаточно тщеславен, –  ответил доктор, устремив внимательные темные глаза на юношу у пианино.

– Тут ты ошибаешься. Он лишен тщеславия –  напротив, очень самокритично говорит о себе и своих амбициях, что очень подкупает.

– Всего лишь иная форма самомнения. Человек, который принижает себя, всегда тщеславен. Он так уверен в своих выдающихся достоинствах, что из одного снисхождения и добродушия, как бы спускаясь до уровня толпы, делает вид, что не принимает себя всерьез. Я видел такое в своей профессии. К тому же ты упомянул о его амбициях, а значит, он верит в себя.

– У него мало было бы шансов преуспеть в ином случае.

– И все же, полагаю, он жалкий халтурщик?

– Вовсе нет. Я, конечно, не эксперт в таких вопросах. Для меня картина –  это картина, если в ней много цвета. Его работы показались мне довольно яркими и живыми.

– Яркие и живые, –  пожал плечами доктор. –  Знаю такие: могли бы послужить хорошей вывеской для магазина масляных красок и акварели. В целом молодой человек достаточно хорош, Чамни, и я действительно не хочу ссориться с вами из-за него. Хотя, на мой взгляд, ему не место в этом доме.

– Почему это?

– Твоя дочь юна, хороша собой –  и довольно романтична, как мне кажется. А он вполне симпатичный и предприимчивый. Тебе не приходило в голову, что они могут влюбиться друг в друга?

– Именно об этом я и думаю –  в моем представлении, это почти неизбежно.

– Вот как! –  серьезно сказал доктор, слегка оттопырив нижнюю губу в своеобразной манере. –  В таком случае мне лучше взять назад все свои опасения.

– Нет, что ты! Буду только признателен за твой дружеский совет, высказанный с дружеской прямотой.

– Несмотря на риск, что я оскорблю кого-нибудь своей дружеской прямолинейностью?

– Слушай, Олливант, –  сказал мистер Чамни, наклоняясь к доктору. –  Я, конечно, знаю, что ты, скажем так, дьявольски умен и для тебя вполне естественно насмешничать надо мной сейчас, как ты это делал в школе, а я был настолько глуп, что любил тебя, несмотря на все колкости. Но здесь речь идет о моей дочери, и в том, что касается ее интересов, я не потерплю пустого зубоскальства. Ты должен высказать свое мнение честно и без риторики, как мужчина мужчине.

– Как мужчина мужчине! –  задумчиво повторил доктор, не отводя взгляда от фигур за инструментом. –  Никогда не понимал этой фразы, хотя в нее, как правило, вкладывают очень большой смысл. Честное слово, Чамни, мне кажется, здесь нет места для чужих советов. Ты уже настроился на этот брак, да и юная леди, похоже, скоро об этом задумается.

– А у тебя есть основания предполагать, что он не станет ей хорошим мужем? –  прямо спросил Чамни. –  У него шестьдесят тысяч фунтов. Это в два раза больше, чем я могу оставить своей девочке; к тому же он вполне славный малый.

– Мнение, которое ты составил о нем после двухнедельного знакомства, –  заметил доктор.

– Прекрати, Олливант, я же сказал: мне нужен совет, а не насмешка.

– Но как тебе вообще пришла в голову эта идея?

– И ты меня еще спрашиваешь, зная, как ненадежна моя жизнь? Вполне естественно, что я хотел бы увидеть мою малышку замужем, пока жив; знать мужчину, которому будет вверена ее дальнейшая жизнь –  все те годы, что мне не суждено увидеть, –  как она станет взрослой женщиной, и у нее будут дети, и они будут ее любить и почитать. Я хотел бы знать отца своих внуков, хотя, возможно, и не доживу до встречи с ними.

– Думаешь, для этого достаточно двух недель?

– Не делай из меня дурака. Это всего лишь идея в зародыше, которой я с тобой поделился. Я не собираюсь ставить на карту будущее моей девочки, пока не пойму, что меня ждет. Но я решил посвятить тебя в свою тайную мечту: познакомить с этим молодым человеком, чтобы ты составил собственное суждение.

– Я не столь проницателен, чтобы за один вечер судить о ценности или никчемности кого бы то ни было. Твоего протеже я нахожу несколько поверхностным и легкомысленным, но это не особо важно для женщины, которая и сама склонна витать в облаках.

– Рассуждение о женщинах в духе старого холостяка. Надо понимать, ты оставишь свое мнение при себе?

– Я оставлю свое мнение при себе, пока не узнаю ваш идеал получше.