Однажды поцелуй Фортуны

Приснился мне в ночи глухой.

Она спросила: «Что ты хочешь?

Чтоб в сердце снизошел покой?» —

«Ах, подари любовь красотки,

Что так запала в душу мне!

Тогда придет конец страданьям,

Печальным вздохам при луне».

Горькими были эти осенние дни у постели доктора Олливанта: мучительные и тягостные, они длились, казалось, дольше положенного из-за телесной боли и усталости духа. Несчастный уже дошел до той точки истощения, в которой бесстрастный гуманист, взирая на происходящее с точки зрения здравого смысла, счел бы за милость позволить ему ускользнуть в безмятежную область смерти, освободить уставшую душу от этой полумертвой плоти, в которой не осталось ничего, кроме боли. И, возможно, худшим мучением для Флоры в эти печальные дни было видеть пытки, причиняемые измученному страдальцу вечно меняющимися предписаниями врачей –  нарывные пластыри, припарки, примочки на немощное тело; введение лекарств, которые, казалось, не приносили больному ничего, кроме раздражения, атакуя его час за часом, пока он слабо стонал и просил только, чтобы его оставили в покое.

Ни разу за эти отчаянные дни ожидания миссис Олливант не упрекнула невестку ни единым словом. Но были взгляды, которые страдающей матери не под силу было сдержать, бесконечно трагические, говорившие яснее всяких слов: «Почему ты это допустила? Почему покинула его в такой безысходности, раз так сильно любишь его?»

Почти три недели Флора дежурила у постели мужа: часами сидела, обхватив его пылающую ладонь неподвижная как статуя, чуть дыша, чтобы слишком громкий выдох не пронзил тонкую завесу, отделявшую беспокойный сон от бодрствования. И почти все это время больной не осознавал ее присутствия, безразличный к тому, чья рука держала его собственную, чьи нежные пальцы разглаживали подушку или укладывали на пылающий лоб спиртовой компресс. Посреди бреда случались редкие вспышки сознания: моменты, когда Катберт Олливант узнавал жену и называл по имени, –  но память временно угасла. Он воспринимал ее присутствие как нечто естественное, не понимая, что они вообще расставались.

Так бремя жизни становилось все тяжелее с каждым днем, как казалось Флоре все эти три недели. Но одной незабываемой ночью, когда она уже несколько часов горячо молилась в будуаре рядом с комнатой больного, где должна была отдыхать на диванчике, пока миссис Олливант несла вахту вместе с ночной сиделкой, в тот ужасный час перед рассветом, когда, как говорят, дух разрушения занят более всего, наступила перемена, и перемена была к лучшему.

Катберт Олливант очнулся от бесконечного забытья и посмотрел на мать таким ясным взглядом из-под тяжелых век, какого она не видела уже давно. Он попросил пить –  вина, чего угодно. Медсестра принесла ему бокал шампанского с содовой –  единственное питание, которое он принимал в последние дни, и то крайне неохотно, –  и он с жадностью его осушил бокал.

– Замечательно! –  сказал он, а затем, оглядевшись, спросил: –  Где Флора?

– Я заставила ее прилечь, дорогой. Она так долго дежурила у твоей кровати, такая терпеливая и преданная.

Чутье подсказало матери, что никакие слова не будут столь желанными для сына, как похвала в адрес его обожаемой жены.

– Да, бедняжка! Я так давно болею… То последнее лекарство, что дал мне Бейн, –  полная ерунда: хлорат… ги… гидрохлорат. Но этой ночью мне немного лучше, –  щупая свой пульс, сказал Олливант. –  Слабый, очень слабый, но не слишком быстрый.

С помощью плачущей матери он повернулся на подушке и снова уснул. Флора наблюдала все это, стоя в дверях комнаты.

Что означала эта перемена? Обе женщины задавались этим вопросом. Было ли это началом конца, последним проблеском, заключительным аккордом угасающей жизни? Они могли только гадать, ждать и молиться.

Но это был не конец. Состояние доктора Олливанта улучшалось. Очень тягучим, утомительным и сверх всякой меры изнурительным для пациента был процесс выздоровления –  медленное возвращение сил, долгий период, когда малейшее усилие было тяжким трудом. Но несмотря ни на что, Катберт Олливант был счастлив, потому что сейчас, впервые в жизни, совершенно уверился, что жена его любит.

Едва он немного окреп, они отправилась в Вентнор[175] вдвоем; терпеливая мать с радостью возобновила тихое бдение на периферии жизни сына, как только он вновь обрел своего кумира.

Они поселились в уединенной вилле у моря, на некотором расстоянии от города. Оттуда они смотрели на зеленые холмы и голубую воду и могли вообразить себя в полном одиночестве где-нибудь на зачарованном острове, прекрасном, как романтическая земля Просперо и Миранды[176]. Здесь, пока доктор Оливант постепенно восстанавливал силы и уверенно выздоравливал, они с женой были совершенно счастливы, даже лучше, чем в их медовый месяц, говорил иногда Катберт с самой безмятежной улыбкой, которую жене доводилось видеть на его лице.

Она рассказала ему о встрече с Уолтером Лейберном в Макроссе, как только он достаточно окреп для разговоров на волнующие темы. Призналась, что ее сердце тосковало по нему все это время разлуки, и когда прошел первый приступ гнева и в ее душе не осталось ни следа презрения или ненависти –  лишь горькое сожаление, что тот, кого она считала образцом благородства, опустился до обмана.

– И тогда Небеса сжалились над моей слепотой, и я узнала, что ты свободен от груза ответственности за смерть Уолтера. Господь избавил тебя от этого несчастья, наказав за слабость перед искушением, а меня –  за мою неблагодарность.

– Это не было неблагодарностью, любимая, –  ответил он, –  всего лишь естественное отвращение правдивого и благородного ума, не переносящего лжи.

Еще Флора рассказала мужу о беседе с миссис Гернер, признавшись с глубочайшим смирением в позоре своего происхождения по материнской линии.

– Ты теперь не стыдишься своей жены, Катберт, узнав, что она внучка преступника?

– Любовь моя, во-первых, я не склонен верить этой миссис Гернер без каких-либо доказательств. А во-вторых, я любил бы тебя не менее нежно, почитал бы столь же сильно, даже если бы твоим дедом по материнской линии оказался убийца Фертелл[177] или Фаунтлерой, мошенник-банкир[178].

– Вот видишь, родная, –  сказал однажды доктор о своем великом счастье, –  Провидение оказалось благосклонно к грешнику, который считал мир совершенно потерянным для любви.