Крюков не услышал.

— Ты, как Мюнхгаузен, который сам себя вытаскивает за волосы из болота,— сказал Изюмов.— И вот ведь забавно: еще немного и вытащишь! А зря: там тепло и спокойно. О, смелый сокол, дурачок ты мой! Ужи в принципе мало чем отличаются от соколов, они тоже очень даже хорошо летают, но только когда это нужно лично им. Полетели со мной. Бес мешает видеть тебе настоящее. Полетели, сынок! Полетели!

Шар снова врубился в дом. Крюков вдруг понял, чего нет на шаре. Там не было холмика и не кричали встревоженные галки над сваренными в черный крест водопроводными трубами. На шаре вообще не было кладбищ, ни единого — ни в Н., ни в Южной Америке, ни в Африке, ни на Галапагосских островах. Нигде. И людей не было: только чучела, чучела, чучела...

— Сон разума порождает чудовищ,— сказал кто-то.— Не надо их бояться. Когда их не боишься, они боятся тебя. И уходят.

Крюков понял, что сказал это сам.

— Полетели, Франсиско...— растворяясь в воздухе, позвал Изюмов.-— Поле...

Крюков не услышал. Он бросился вниз, навстречу городу, полы халата понеслись за ним желто-белыми крыльями. Мальчик открыл глаза — еще не понимая, что происходит, но уже просыпаясь.