Гора состояла из окаменелой илистой породы, похожей на пористые губчатые отложения, которые можно найти на дне моря. Только на ощупь они были не мягкими, как губка, а грубыми и шершавыми, как пемза.

Мы не успели подняться и на сто метров, как вдруг с изумлением увидели большое количество странных статуй, изображавших людей и животных. Все они были словно приклеены к горе. Я удивился самому себе, когда осознал, что испытываю почти братское чувство к этим земляным фигурам. Мне не доводилось ощущать подобного, видя такие же изваяния в пещере или в деревне. Чем выше мы поднимались по чудовищной губчатой поверхности, словно сделанной из острого стекла, тем больше каменных статуй представало перед нами. Все они стояли, прислонившись спинами к склону горы. Одно и то же выражение делало эти клювы, морды и рты невероятно похожими друг на друга; все они застыли в одинаковом выражении ужаса.

Весь день мы неутомимо продолжали восхождение. Мы шли, почти не произнося ни звука. Говорить было мучительно: каждое слово вызывало острую боль. Но, несмотря на это, мы постоянно переглядывались и видели ужас в глазах друг друга. Продвигаясь по жуткой корке у нас под ногами, мы чувствовали, что мало-помалу сами превращаемся в камень, из которого она состояла. Постепенно огромный красный диск стал, наконец, погружаться в землю за далеким горизонтом, где, возможно, царила абсолютная пустота.

Повсюду в этих сумерках нас окружали каменные существа, которые в нисходящей ночной тени постепенно начинали излучать мягкий фиолетовый свет. Пульсирующий ритм пробудился. Когда ночь полностью вошла в свои права, равнина и лес зашевелились в уже знакомом нам бледном сиянии. Тогда до нас донесся ропот, похожий на дыхание молящихся. Устремив взгляды в сторону леса, мы стояли точно так же, как окружавшие нас статуи, прижавшись спиной к каменной горе. Мы были сильно напуганы. Тот, кто никогда не испытывал этого чувства, ничего не знает о холодящем душу страхе. Когда поднялся шепот, почти рокот, мне показалось, что я становлюсь подобен этим каменным изваяниям, столпившимся вокруг нас. С огромными усилиями шевеля несчастными перекошенными губами, я произнес свои мысли вслух. Я очень надеялся, что Туан услышит меня. И он услышал. Я был убежден, что он чувствует то же самое беспокойство, что и я, но он с усмешкой, сделавшей его гримасу еще более омерзительной, попытался обратить мои слова в шутку. Этот невероятно храбрый человек был намерен во что бы то ни стало успокаивать своего спутника до самого конца.

Мы снова погрузились в молчаливое созерцание. Теперь нам был ясно виден лес. Стволы и листья деревьев излучали серебристый свет. Биение, доносившееся из недр горы, становилось все более сильным, а тени вокруг нас — все ярче. Видение казалось сверхъестественным, и я, словно безумец в своем помешательстве, надеялся, что это всего лишь ночной кошмар, который вот-вот рассеется без следа. Рука Туана, покоившаяся на моей руке, лишила меня этой надежды.

— Смот-ри! — сказал он мне.

Его скрюченная каменистыми оковами рука указывала в направление леса, где силуэты деревьев мерцали, словно вырезанные из металла. Резким движением я оторвался от скалистой стены. Мое действие вызвало странный звук. Ощутив своей каменеющей рукой влагу, я пристально посмотрел на место, к которому прислонялся несколько мгновений назад. Из губчатой структуры сочилась темная густая жидкость. Мне стало еще более жутко.

Туан по-прежнему продолжал указывать на лес вытянутым пальцем. Звезды на небесном своде сверкали холодным светом. Гора загорелась. Из пропасти, которую мы пересекли, поднялось голубое пламя.

Деревья повсюду в лесу — и за пустыней из красного порошка, и за ущельем, и прямо напротив огромной поляны — склонились. Мы оба наблюдали эту сцену поклонения природы как зачарованные. Гора в это время сильно дрожала. Затем, как и во все предыдущие ночи, едва только явление завершилось, звезды, все до единой, стали бледнеть и одна за другой погасли. Наши воспаленные глаза уже не различали загадочных растений, теперь поглощенных ночью. Сейчас и нас самих окружила глубокая тьма. Мы больше ничего не чувствовали. Мы стали никем. Внутри нас, словно застывающий свинец, разливалась тяжелая тьма забвения. Мы превращались в еще одну группу спящих изваяний.

Чувствуя, будто невероятно медленно поднимаюсь со дна колодца, я пришел в себя. Вокруг все еще царила тьма. Да, на горизонте уже появилась розовая тень, в которой неторопливо зарождался очередной кроваво-красный день, но пока что пустое небо лишь наслаждалось своим одиночеством. Скрытая стеной ночи, равнина все еще была темной и тихой и напоминала не имеющую дна, ведущую в бесконечность яму. Запекшимися в земляной грязи губами я позвал Туана. Мой голос был настолько тих, что мне казалось, будто я слышу его лишь в своем воображении. Может быть, я вовсе оглох? Охваченный отчаянием, я закрыл глаза и стал считать секунды, словно перебирая четки.

По уже ставшему знакомым мне звуку я понял, что Туан отделился от горы. Затем снова наступила тишина, которую больше ничто не тревожило.

А со временем, когда все вокруг озарил яркий красный всполох, смутные тени снова обрели форму. И тогда впервые перед нашими глазами высоко в розовом небе проступили очертания огромной горной вершины.

Похожая на шпиль, она будто парила в небесном пространстве. Бесчисленные фигуры всевозможных существ, сбившись в группки вдоль горной стены, продолжали свое шествие по направлению к вечности.

Я с трудом повернулся к Туану, чтобы спросить, стоит ли нам продолжать восхождение. Вопрос застыл на окаменевших губах: на моего спутника нельзя было смотреть без отвращения. Грязевая маска затвердела, но ее черты не повторяли черт его лица, которое было одутловатым и перекошенным. Единственным доказательством присутствия жизни в его бескровном лице был взгляд, выражение которого не оставляло сомнений относительно впечатления, которое производил мой собственный облик. В обычной ситуации я лишился бы рассудка от ужаса. Теперь же, как ни странно, я был необычайно спокоен. Означало ли это, что я уже полностью отрешился от привычного мира?

Туан пробовал заговорить со мной, однако его полуоткрытый окаменевший рот был способен издавать лишь неразборчивые звуки. Он изо всех сил пытался двигаться, и я наконец понял, что он хочет возобновить наше восхождение. Неужели он все еще верил в спасение по ту сторону горы? Что до меня, я уже больше ни о чем не думал. Я лишь страдал, не будучи способным ни на что более.

Мы двигались с трудом, словно закованные в тяжелые и слишком тесные доспехи. Стараясь удержаться, мы то и дело хватались за какое-нибудь из застывших существ, которые, оторвавшись от горы, начинали скользить без остановки вниз, в долину. Хотя положение солнца подсказывало, что мы идем уже несколько часов, вершина горы оставалась по-прежнему все так же далеко. Мы были рады, что кроме тяжести не чувствовали ничего: ни усталости, ни голода, ни жажды. С другой стороны, из-за того, что воздух был слишком чистым, мы стали дышать прерывисто. Нехватка кислорода вынуждала прилагать все усилия, чтобы дышать ртом, искривив изуродованные губы, от чего наши окаменевшие лица складывались в гримасы, подобные тем, что были нарисованы на лицах всех каменных статуй. Склон становился все круче; теперь он был почти отвесным. Но для нас это не имело значения. Мы цеплялись за камень так, будто наши руки и ноги были снабжены какими-то таинственными присосками. Мы медленно поднимались к вершине горы, которая несла бремя надежд и ожиданий, чувствуя с каждым часом неотвратимость нашего превращения в камень. Я остановился. Площадка, на которой мы находились, была абсолютно пустой. На ней не было ни одной каменной фигуры.

Казалось, все прекращали свое движение, не достигнув вершины. «Может быть, кому-то все же удалось убежать?» — с тоской подумал я вдруг. Страх овладел нами вновь. Он был как старый друг, вдруг решивший составить нам компанию, и вместе мы, наконец, начали пересекать необыкновенную эспланаду. Мы продолжили свой путь, словно какие-то механические машины. Нам пришлось обойти кратер размером с небольшой холм. Казалось, алое небо, нависшее над землей вдалеке, чего-то ожидало. Мы подошли к черте, где решалась наша участь, наше право на жизнь или на смерть. Тела наши под сковавшими их каменными доспехами дрожали от невыносимой боли. Небо над нами оставалось неизменным. Повсюду царила пронизанная отчаянием тишина.

В нескольких шагах от края мы увидели другие горы, похожие на ту, о которую сейчас опирались мы сами. Чем дальше мы шли, тем больше подобных вершин встречалось нам. Теперь мы знали, что на другой стороне нет ни леса, ни долин, а есть лишь горы, за которыми высились другие горы, поднимаясь до самого красного неба. В этом безмолвии у нас не оставалось более никакой надежды. Плато под нашими ногами вдруг принялось особенно сильно дрожать. Мы почувствовали, что находимся совсем рядом с трепещущим бьющимся сердцем. Стук наших собственных сердец сливался с ним в пронзительном одиночестве. Ничто не было способно дать нам новую надежду. Более не тешась ни малейшим желанием жить, мы были движимы лишь неуемным любопытством к кратеру, который, как мы осознавали теперь, был виной всему, что приключилось с нами. Туан начал первым подниматься по каменному перевалу, что окружал нас. Я тут же последовал за ним. Словно по волшебству, едва коснувшись камня, мы почувствовали, как усталость покидает нас. Но тревога, которую, напротив, поддерживали наши инстинкты, лишь усиливалась от ощущения опасности, повелевая бежать как можно быстрее. Мы все же добрались до устья кратера, и притяжение, которое мы почувствовали к увиденной нами впадине, было намного сильнее страха, охватившего нас в тот же момент. Каменный круг, размеры которого позволяли свободно ходить по нему, скорее всего, окружал кратер спящего вулкана. Мы осторожно приблизились к нему.

Близость пропасти вызывала сильное головокружение, из-за которого мы рисковали потерять равновесие. Когда мы наконец добрались до кратера, я не мог унять страшную дрожь в ногах. Свет слепил глаза, и, как бы мы ни пытались рассмотреть бездну, видно ничего не было. Однако из ее глубины до нас доносился звук дыхания, а ритмичное биение становилось все более четким. Туан стоял и, опустив голову, вглядывался в пустоту. Его лицо не было больше лицом человека. Для меня он был словно зеркало, ибо в нем я видел то, чем стал сам.

Я вдруг заметил, как обвисли плечи моего пожилого товарища под невероятной тяжестью, которую тащил он на себе, и тут же увидел огромную воронку и в невообразимом ужасе чуть было не упал в пропасть.

Плавая посреди кровавого озера, на нас смотрел голубой глаз с черным зрачком невообразимого размера. Туан вскрикнул, и от этого усилия часть его маски треснула, навечно изуродовав лицо, вылепленное из грязи.

Я позволил ему оттащить меня, не оказывая ни малейшего сопротивления. Когда мы подошли к внешнему краю кратера, Туан толкнул меня, и я скатился на несколько метров ниже по поверхности вершины. Мы сразу почувствовали огромную усталость, которая немногим ранее покинула нас, когда мы только подошли к нему. Мы подползли к краю плато и, упав, покатились по крутому склону. Сначала мы мчались с головокружительной скоростью, сбивая на своем пути похожие на нас изваяния. Мы оказались в толпе каменных существ, неудержимо летящих вниз с этой проклятой горы. Но вот что-то внезапно остановило нас, словно чья-то невидимая рука прилепила наши спины к каменной стене, и теперь мы уже не могли оторваться от нее.

Единственное воспоминание, которое остается со мной сквозь столетия, проведенные в камне, — это слеза, бегущая по лицу человека.