Склоняюсь, подбираю стеклянный осколок и вонзаю его в вытянутый палец. Капельками крови пишу своё имя — Аллуна — на старинной деревянной двери. Когда я в последний раз нажимаю пальцем на выдержанную древесину, дверь отворяется, даруя мне право войти.

Стоит только ступить внутрь, передо мной заколыхались тени, пыль и паучьи тенёта. Светящийся грибок расползся по заплесневелым стенам, будто гнилостный младший родич огней Святого Эльма. Миниатюрная сестра-близнец уже не терзает мою плоть; перепуганная, она вцепляется мне в плечи и не издаёт ни звука. Чувствую, как её чахлое сердечко бьётся у самого моего — нашего — спинного хребта.

Я взбираюсь по внутренней лестнице, затем по другой, третьей, выше и выше, пока не добираюсь до чердака, где на петлях висят остатки выломанного засова, а приоткрытая на несколько дюймов дверь заклинена вспучившимися половицами.

Чердачный потолок оказался весьма низким; протискиваясь в дверь, приходится сгибаться в три погибели. Необъяснимо, но в этом маленьком помещении пахнет, будто в рассаднике какой-то невероятной заразы.

Меня овевает холодным сквозняком. Поворачиваюсь взглянуть на чердачное окно, прежде искажённо отражавшем болезнетворную луну. Осознаю, что виделось тут нечто совсем иное, поскольку стёкол в оконной раме нет и в затхлую комнатушку проникает холодный ночной ветер. По углам таятся всевозможные тени и одна из них каким-то неведомым образом распаляет мою фантазию. Оборачиваюсь, чтобы рассмотреть её получше.

Извращённый позыв так и тянет меня призвать тварь из предания, ибо, кажется, именно она обрисовывается смутной надвигающейся и растущей тенью. Верхняя часть размытой фигуры вызревает в шар болезненно-желтушного цвета; в тусклом свечении грибка я безмолвно взираю на деформированную голову, на щель в ней — осклизлый рот, на слезящийся глаз.

Чужакам наше кровосмешение кажется ужасным и презренным, но, если взглянуть глубже — чем меньше в нас человечности, тем больше божественности. Наши желания и сущность толкают нас к сакральной ночи, к затенённой брачной постели. Учуяв запах феромонов, я блаженно улыбаюсь, ибо узнаю в чахлом свечении этого создания истинную небесную искру ангела, пусть даже и падшего. Во мне восстаёт самовлюблённая гордая мания, что я могу стать Матерью Его — скрыто-божественного и трансцендентно нечеловеческого искупителя. Частью инстинктивно, частью по тайному знанию, меня влекло к существу на чердаке, а его влечёт ко мне.

В свою очередь возбудившись от моего запаха, чердачный обитатель светится сильнее. Он выступает из мрачных теней и я различаю его наготу: узловатые костлявые руки и ноги, обтянутые кожей кости вдавленной грудной клетки и торса, раздутую округлую голову, которая дрожит и сияет, источая сальную испарину.

Замечаю, что этот чудовищный соблазнитель возбудился. Хочется сбросить ради него одежду, но сверлящий распалённый взор удерживает меня в восхитительном плену. Живущий на чердаке подходит всё ближе, ближе, пока не дотягивается до меня длинными костлявыми руками. Мои собственные руки наливаются тяжестью, но я всё же поднимаю ладонь с вытянутым пальцем, тем, что с крошечной ранкой. Монстр наклоняет голову и мне кажется, что он станет сосать из пальца кровь — такие мысли вызывает его вид.

Но тут он бросается и когтистыми скрюченными пальцами рвёт на мне одежду. Я пытаюсь собраться с силами и заключить его в полные любви объятья, но он, почти яростно, поворачивает меня и грубо толкает лицом в кучу обломков крысиных, нетопыриных и птичьих костей. Он вожделеет Мехмех, а меня отвергает.

Мехмех уже давно притихла. Но теперь принимается хныкать. Она разводит в стороны неразвитые ножки. Тонкими ручонками обхватывает своего ухажёра. Мехмех — часть меня и я тоже ощущаю мучительные толчки перекрученного члена.

В лицо и грудь мне вонзаются и колют крохотные косточки, пока лунолицый монстр распахивает целину Мехмех. Я — всего лишь постель для них, предмет, а не возлюбленная и первый раз за всю жизнь ненавижу Мехмех, ненавижу, что это она вместо меня может стать Матерью Служителей Ночи.

Мстительное исступление заволакивает мою душу таким ядом, что рассудок не задерживается надолго. Меня охватывает оцепенение. Чувствую, как угасает моё существование, не в силах оставаться в разуме. Возня омерзительных любовников становится всё тише, глуше и отдалённее, апатичность заглушает всякую сознательность и я проваливаюсь в забвение.

Несколько недель или месяцев меня одолевала мрачная депрессия и, не возьмись Эмброуз обихаживать нас с Мехмех, пришлось бы мне зачахнуть и погибнуть. Он ласково обращался с нами, пытаясь не выказывать предпочтения к Мехмех. Поправляясь со временем,, мне уже удаётся садиться, когда Эмброуз читает вслух; есть, поднося ложку к губам без его помощи; а иногда и беседовать, не впадая в тяжёлую подавленность.

Как-то вечером, лёжа на боку лицом к стене, я слушала, как Эмброуз кормил Мехмех и сюсюкал с ней. Когда он обихаживал свою миниатюрную кузину, пальцы его ног не уступали ловкостью пальцам рук у иных. Живот у неё уже вздулся тугой выпуклостью. Эмброуз важно бормотал:

— Мехмех, Аллуна, я всегда позабочусь о вас. О вас троих. Чего я всегда желал, — это жуткое любимое семейство.

Душа моя умиротворилась и нас с Мехмех одолела дремота, а Эмброуз провозгласил:

— Ты есть Свет. Ты есть Тьма. Ибо что такое Мрак Ночи, как неявленный Свет? И если я войду в горнило зари, ты будешь моим щитом, моим тёмным отдохновением; ты есть прохлада, мой тройственный Стигийский Господь, Матерь Владыки Ночи и Кормилица Божественного Просветителя. Аминь.

Перевод — Sebastian