Жизни наши не измерить годами. Их не измерить и достижениями. Наши жизни отмеряются кошмарами и скорбями.
— «Тетрадь для заметок» Генри Энтони Уилкокса
(Памяти Роберта Блоха)
— Молю тебя, — насмешливо произнёс Эмброуз. — Позволь мне коснуться Мехмех.
— Нет. Она спит.
— Я вправе! — нетерпеливо настаивал он. — Я же её кузен!
— Оставь её в покое, — отрезаю я и потуже затягиваю у горла воротник накидки. Учтите, что выглядит Эмброуз просто прелестно; в профиль он смахивает на прерафаэлитскую девицу, хотя шёлк длинных чёрных волос чересчур тонкий и жидкий.
Мы сидели, окружённые тускнеющими сентябрьскими сумерками. Под царственными деревьями дремали усыпальницы семнадцатого века. Невысокий склеп, к которому мы привалились, оказался вполне удобен. Не было ни ветерка, однако тонкие ветви огромной ивы чуть-чуть покачивались в сгущающемся мраке, а длинные листья нашёптывали множество тайн того, что укрыто под землёй.
Это дерево высилось посредине кладбища. Древний ствол обволакивал выветрившуюся плиту с неразличимой надписью. Этот камень издавна носил символ культа — округлый, словно луна с единственным глазом-кратером. Склоняюсь к Эмброузу и толкаю его локтем, на ходу сочиняя вымышленное примечание о призрачной подкормке, которую эти корявые корни высасывают из могильной земли, что вызывает смех у моего босоногого компаньона.
— Поэтому-то я сюда и пришёл, — вздыхает Эмброуз, что-то царапая на земле средним пальцем правой ноги и одновременно удерживая на левом колене некий зловещий том. Он смотрится этаким денди-аристократом и, вырядившись получше, снискал бы успех в любом уголке мира, не мешай этому его плечи, куда более узкие, чем объясняется простым отсутствием рук. Рукава были Эмброузу без надобности и открытым остаётся лишь левое плечо, из которого торчат лишь два пальца, будто усики исполинского насекомого.
Эмброуз продолжает, словно декламируя стихотворение из своей книги:
— Из мозга усопших я выпиваю остатки грёз, питающих эту землю. Мозги эти истлели во прах, но грёзы не угаснут никогда. Они взывают к нашей колдовской крови. Они просачиваются вверх, через почву, в саму нашу мертвенно-бледную плоть, пробираясь в черепа. Им требуется лишь потаённое стремление тех из нас, кто способен уловить их присутствие и существование.
Окончив царапать на земле, он пояснил мне, указывая пальцем ноги:
— Видишь этот знак, который я скопировал из твоего подарка — той неоценимой книги «De Vermis Mysteriis»? Решишься преклонить колена и прижаться к этому символу — познаешь доселе неведомые тебе тайны червя.
По ощущениям, он повернулся и уставился на меня. Казалось, Эмброуз был в прекрасном расположении, но его настроение никогда не сохранялось надолго. Он рассерженно сплюнул.
— Но к чему всё это бесполезное красноречие, если ты столь упорно пропускаешь мимо ушей мои слова? Тебя так долго не было в Аркхэме. Я полагал, ты упиваешься этим духом разложения, вытяжкой минувших времён, подобно мне, его оракулу. Или мои рассуждения до сих пор кажутся тебе скорее забавными, нежели основательными? Не терплю безразличного отношения; лучше просто сказать, что, по-твоему, я глуп, чем молчать и отводить взор. Ах, я мог бы тебя убить, не будь ты первой моею любовью; даже у человека, подобного мне, имеется собственное эго. Куда ты, чёрт подери, смотришь?
Сказать по правде, по-моему, он был нелеп и, хуже того — предсказуем; но вместе с тем и безопасен, ибо под его позёрством «в порфире» таилась деликатная натура. Возвратившись в Аркхэм из «настоящего» мира, я могу похвалиться куда меньшим багажом достижений, чем ожидалось. Меня повергли в прах — меня, с моей благородной кровью, пусть и своеобразно благородной. Мне требовалось фамильярность Эмброуза, пусть даже эта его черта могла за единственный удар сердца из поэтичности преобразиться в язвительность.
Вспышка его ярости вызывает у меня улыбку. Перед ответом испускаю вздох.
— И правда, куда? — откликаюсь я и показываю. — На то неземное зрелище. Видишь, там, наверху, в чердачном окне ветхого старого дома через дорогу?
Зрачки Эмброуза расширяются чуть ли не во всю его бледную радужку. Это доставляет мне удовольствие и с языка слетают слова:
— Разве не наслаждение, что наше племя способно проницать взором ночной мрак? Мы укрыты бессветной завесой и всё-таки видим — отлично видим. Ах, следовало бы принимать это как должное, не отсутствуй я так долго. Это всего-навсего аркхэмские сумерки, а мы — аркхэмские демоны. За время отлучки из памяти моей стёрлось, как блистающая луна над этим ведьмовским городом наполняет нас редкостным безумством и пробуждает потаённые чувства.
Отворачиваюсь от Эмброуза и вновь перевожу взгляд на обветшалый дом.
— Взгляни, как луна отражается в том чердачном окне, — продолжаю я, — и ответь — разве это не редкостное зрелище? Никогда луна не принимала столь необычного облика, никогда не лучилась столь болезненным цветом. Когда ещё Mare Insularum настолько походило на плачущий глаз?
Я дотягиваюсь до чуть дёрнувшегося горба на спине. Мехмех никогда не разговаривает и большинство моих сородичей считают её наивной, словно дитя. Но она вовсе не наивна. Однако, даже редкостные чувства нашего племени не могут проникнуть в глубину её одинокого разума.
— Твоя близняшка начинает тревожится, — шепчет Эмброуз и мне понятно, что он жаждет прикоснуться к безобразию под моей накидкой, хотя подобное ему строго-настрого запрещалось. Она уже не спала, так что оправдываться мне было нечем. Эмброуз сдвинулся чуть подальше по могильной плите, дожидаясь, пока я справлюсь с застёжкой на горле. Накидка свалилась наземь, Эмброуз склонился вперёд и заворковал: — Миленькая Мехмех. Славненькая Мехмех, — будто разговаривая с ребёнком. Он повернулся к Мехмех своим двупалым плечом и нежно погладил её по щеке. Она откликалась единственным словом, которое умела произносить:
— Мех. Мех. Мех. Ах, мех, мех.
Такой умилительный звук, словно от домашнего питомца и мне было прекрасно известно, что Эмброуз любит её так же, как мог бы любить сестру или племянницу, если не кошку или змею с самоцветными чешуйками.
Наши с Мехмех позвоночники срослись воедино. В определённых местах мы делили один хребет на двоих. Ног у неё практически не было, ступни крохотные, будто у младенца, а вот руки — длинные, тонкие и весьма гибкие, так что, при желании, она смогла бы обнять меня со спины. Впрочем, мышечные спазмы препятствовали мирным объятиям, и Эмброуз ловко увернулся, когда она махнула в его сторону когтями.
— Любезная Мехмех, — произнёс он. — Любезная, любезная Мехмех.
Эмброуз вскинул голову и блеснул озорной ухмылкой. Затем он перевёл взгляд с меня и Мехмех, снова уставившись на древний дом, что трухлявел под миазмами лунного сияния.
— Если желаете, могу поведать занятные предания об этом проклятом доме, впрочем, не хотелось бы докучать вам ещё больше, — проговорил Эмброуз.
А, так значит, он до сих пор немного сердится на меня, хотя его гнев в основном сглаживается умиротворяющим воздействием Мехмех, как во времена нашего совместного детства. На моих глазах воздетая ступня Эмброуза, похожая на обезьянью, замерла близ меня, неуверенно застыла, а потом совершила необычное движение, обратив к луне некий экстравагантный знак. Такой поступок кузена смешит меня и я отодвигаюсь от урны с прахом, опускаюсь на колени у другой его ступни, беру её в руки и, склонившись пониже, целую.
Припав лицом к земле, я ощущаю мощь выцарапанного Эмброузом символа, который он скопировал из подаренного мной редкого тома. Внезапно меня осеняет, что, возможно, этот символ из книги, обнаруженной в Бостоне, повторяет почти стёршийся знак на усыпальнице, а, возможно, даже на эркерном окошке древнего и ветхого дома. Не выбери я эту книгу наугад, можно было бы предположить некий умысел. Разве с урождённым колдуном может приключиться такая случайность?
Отпустив ногу Эмброуза, я прижимаюсь лицом к начерченному символу и втягиваю запах почвы, невзирая на то, что частички земли пристают к губам и залетают в нос. Мне необходимо объять самое, что ни на есть, необъятное. Шёпотом проговариваю название этого мистического символа; пока я говорю, тонкие, как паучьи лапки, руки Мехмех впиваются ногтями мне в ягодицы и стискивают кровоточащую плоть. Я поднимаюсь и Эмброуз прижимается своим юным челом к моему, будто одаряя нечестивым благословением.
— Ты намеревался поведать легенду об этом доме, — напоминаю я, подняв глаза и изучая проклятый особняк.
— Помнишь, восемь лет тому назад, в «Шёпотах» вышел рассказ «Чердачное окно»? Ещё до того, как этот журнал начал издавать твои макабрические стихи.
— Да, это рассказ Картера, твоего приятеля, которого ты мне так и не представил. Он перешёл в романисты, верно? Припоминаю, что история та была довольно слабой, но написана на изумление убедительно, отчего и привлекла моё внимание. Нелепая и жестокая кульминация рассказа потрясла некоторых читателей и журнал убрали с полок… кажется, в Индиане? Здесь он сенсацию не вызвал.
Эмброуз поднял босую ногу и указал на дом по другую сторону улицы.
— Вот что навеяло Картеру его рассказ — тот дом с грозной славой. Десятки лет ходила молва — точнее, легенда — о твари с дурным глазом, свернувшейся под тем чердачным окошком, в котором, по-твоему, так занятно отражается луна. Шепчутся, что эта тварь больше, чем зверь, но меньше, чем человек. Поговаривают, что беспросветными ночами она выскальзывает из своего обиталища и пробирается в комнаты к уснувшим смертным, наваливается на грудь жертвы и, словно инкуб, сверлит её мрачным взглядом, постепенно разгорающимся всё ярче, пока спящий не пробудится с разверстыми кровавыми ранами на груди или спине. Картер слыхал россказни о подобных случаях — когда грудь была разорвана, а сердце исчезло; он вставил это в свой эпатажный рассказ. О чём он и подумать не мог, в чём эти убиения его обставили — в том, что выжившие казались лишёнными души, и если не впадали в кататонию, то, по меньшей мере, уже не выказывали ни доброты, ни радости.
На несколько мгновений Эмброуз затих, а во взгляде застыло странное выражение.
— Как-то раз я в одиночку отважился посетить это старинное место. Тебе же известно, что меня так просто не напугаешь. И всё-таки, атмосфера опасности чувствовалась в том доме столь осязаемо, что я сбежал оттуда прочь, ибо совершенно не желал, чтобы тамошняя сила или аура осквернили мои мечты. У меня так и осталось убеждение в чьём-то присутствии, но нет уверенности, что оно смогло хоть отчасти подчинить мой разум. Я почти чувствовал его привкус в спёртой атмосфере дома — гибельные грёзы некоей неведомой воли.
— С твоей стороны было весьма мудрым поступком покинуть те зловещие покои. Мы, аркхэмовские демоны, поистине осмотрительны. Хоть нам и по сердцу вызывать дремотные видения колдовского города, но умеем распознавать те кошмарные закоулки, которые лучше предоставить их собственному, мучительному и неспешному, разложению. Мы не отплясываем под луной на каком-нибудь кишащем гулями погосте Висельного Холма, хотя, минуя подобное место, можем насвистывать, очаровывая его скрытых обитателей.
— Значит, ты отказываешься? — поинтересовался Эмброуз, как видно, не поверив моему сдержанному высказыванию.
— Что ж, признаюсь, этой ночью мною равно владеют и скука, и отвага.
Поднимаюсь на ноги и обращаюсь лицом к дому.
— И никаких сомнений? — вопрошает кузен и я понимаю, что, будь у него руки, он бы удержал меня от такого порыва. В чердачном окне уже не видно болезненно-жёлтой луны. Воздеваю руки к старинному строению, пытаясь ощутить его угрюмый настрой дьяволического разложения. Чувствую останки былых времён: то, что давным-давно умерло и то, что умерло не до конца. Ощущаю это, будто дом источает некую психическую эманацию.
— Не намереваешься же ты проникнуть в это логовище сумасбродства и смертоубийства, — продолжает Эмброуз, хотя заранее знает ответ. — Совершенно не рекомендую!
— Тогда отчего ты предложил встретиться именно здесь?
— Но не собирался же соблазнять тебя именно этим! — возражает он.
Проигнорировав его беспокойство, иду на поводу у своих собственных чувств: выбираюсь с кладбища и перехожу через дорогу. Я понимаю, что ведёт меня мой эзотерический инстинкт, да и близняшка тоже прекрасно это понимает, поскольку ещё глубже вонзает ногти в мою плоть и принимается причитать без слов: «Мех, мех, мех, мех!» Она вскидывает длинные тонкие руки над головой, а потом охватывает меня. Из моих голых плеч течёт кровь, ибо накидка осталась на кладбище, а сестра пинается крошечными ножками и хлещет хилыми ручками, будто стараясь убедить меня не выпытывать дальше эту непостижимую загадку.
Я не замечаю терзающих прикосновений Мехмех. Куда больше меня занимает трепетание её маленького сердечка. Но впереди ощущается другая пульсация, будто от моего дерзкого наступления дрожит сам дом. И, хоть такое и странно, но чувствовалось, что дом этот, по некоей забытой и зловещей причине, символизирует дух нашего чародейского селения — угрюмого Аркхэма, края небывалых тайн. Он высится передо мной гнетущим эхом давно минувших времён, кладезем похищенных сердец, склепом пленённых душ. Пусть возведённый столетия назад и изрядно обветшалый, но не выглядящий ни дряхлым, ни хрупким. Дом этот был крепок, словно железо.
Начав восхождение по ступеням крыльца, я окунаюсь в занятное сочетание угрозы и радушия, будто утраченный и вновь обретённый родич. Вокруг меня густела тень особняка. Строение было столь же нечистым, как и моя колдовская кровь; ощущалось, как этот эликсир с необыкновенной живостью устремился по жилам.
Встав у двери, замечаю, что вандалы расколотили одно из оконных стёклышек. Маленькие осколки валяются у самых моих ног. Криво улыбаюсь — из целой уймы окон, которыми щедро одарено это обиталище, разрушили всего одно. Какой бы прилив куража ни нахлынул на посягателя, длилось это недолго.