Париж — дитя Сены, хотя река и оставалась источником постоянной опасности. В Средние века Сена была на 40 метров шире современной, забранной высокими каменными набережными в жесткое ложе. Но и сейчас река порой выходит из повиновения, а о том, насколько постоянным фактором были разливы средневековой Сены, которая сносила мосты прямо со стоявшими на них домами, мы уже писали. Глядя на реку сегодня, видишь спокойную стихию, по которой проплывают туристические катера и редкие баржи, по набережным несется поток машин. И даже если они застревают в пробках, понимаешь, что современный город живет в одном ритме, а река в другом, неспешном. В Средние века все было наоборот. Именно на реке было бурление жизни — бешено вращались мельничные колеса, с одного берега на другой сновали лодки перевозчиков, сверху и снизу подходили под парусом, на веслах, на бурлацкой тяге барки, нагруженные всевозможными припасами, необходимыми для ритмичной работы сердца этого нового, большого города, который пока только начинал складываться из нескольких поселений.

С берега за рекой внимательно следили глаза сотен парижан, кормящихся рекой — рыбаков, мельников, бурлаков, грузчиков, лоцманов, матросов, корабелов, мытарей и, конечно, купцов.

Река не только кормила, но и поила парижан, живших в прибрежных районах. Увы, воду из Сены пили даже и в просвещенном XVIII веке, что преждевременно свело в могилу множество парижан. И жертв было бы еще больше, если бы не приверженность местных жителей к вину, которое, пусть даже и низкосортное или разбавленное, было не столь вредно для здоровья, как сырая вода.

Река служила главной канализацией, унося следы жизнедеятельности горожан, в нее спускали отбросы и отходы вредных производств. Река кормила многочисленных прачек, без нее не могли обойтись парижские кожевники, скорняки, красильщики.

Река была источником энергии. Все это растущее население, численность которого в середине XII века перевалила за десять тысяч человек, каждый день в том или ином виде ело хлеб — пироги, сухари, лепешки. Понятно, что готовый хлеб не могли привезти в Париж издалека, но не могли издалека доставить и муку, она неминуемо испортилась бы при транспортировке. В Париж подвозили только зерно — пшеницу, ячмень, овес, полбу, изредка рожь. И это зерно надо было быстро смолоть, чтобы накормить большой город. Для этого Сена вращала колеса десятков водяных мельниц, установленных, где только можно, — в пролетах мостов, на сваях, вбитых посреди реки, на опорах старых разрушенных мостов.

Колеса водяных мельниц были известны давно, но лишь в XI–XII веках, когда сеньоры добились возможности обязывать крестьян молоть зерно только на господских мельницах, началось массовое их применение и усовершенствование. Парижане вовсю пользовались плодами технического прогресса, плотно застроив мельницами Сену. Мельницы принадлежали как светским сеньорам — Гарландам, Ле Ришам, де Гентам, так и многочисленным духовным сеньорам — тамплиерам, аббатствам, капитулам коллегиальных церквей, госпиталям. Разумеется, они не сами организовывали помол, но сдавали мельницы в аренду мельникам. Мельник во Франции особый тип — балагур, весельчак и при этом плут, за которым нужен глаз да глаз. В деревнях мельницы, у которых скапливалась очередь крестьян, ждущих помола, становились своеобразными «мужскими клубами». Мы знаем об этом от Бернарда Клервоского, описавшего мельницы как гнезда разврата: здесь сквернословили, играли в кости, сюда приходили продажные женщины... Святой не любил полумер и призывал монахов вообще запретить все мельницы. Но вряд ли это в полном объеме относилось и к мельницам Парижа: у местных жителей было много других «клубов», и парижане давали достаточно поводов для обличений. Парижские мельники работали либо на рынок, либо сразу на производителей, парижские пекари со своими тележками дожидались своей порции муки на берегу, куда им ее доставляли на лодках.

Чем шире в XII веке было движение за обновление церкви и очищение нравов, тем строже соблюдались постные дни и тем больше требовалось рыбы. Рыбу давала все та же Сена. По воде купцы из Руана доставляли соленую и копченую сельдь, а позже и треску с северных морей. Но до того, как моряки усовершенствовали систему парусов, и до того, как отыскали тресковые банки в Северном море, морская рыба оставалась в Париже деликатесом, уделом элиты. К тому же ее подвоз прекращался с угрозой войны, а конфликтов между французским королем и герцогом Нормандским (он же — король Англии) в XII веке будет немало.

Поэтому речная рыба, выловленная прямо в Сене, пока еще часто встречалась на столах парижан. Позже в Париже сложилась корпорация продавцов «рыбы из спокойных вод» — так называли тогда речную рыбу в отличии от «рыбы из бурных вод», рыбы морской. Была также в Париже корпорация удильщиков и корпорация «ловцов неводом». Судя по данным ихтиологов и некоторым письменным источникам, в Сене в те времена попадалась благородная рыба — осетр и семга, но поймать ее здесь было большой рыбацкой удачей, тогда как на Луаре такая рыба встречалась чаще. В Сене ловили угря, карпа, налима, щуку, леща. Это была промысловая рыба, шедшая на рынок, а те, кто ловил для себя, чаще довольствовались мелочью — уклейкой, плотвой, гольяном, язем.

На книжных миниатюрах иногда изображались удильщики, ловившие рыбу с лодки. Иначе на удочку в Париже ловить было трудно: ведь набережных с удобными парапетами не было, мосты были застроены домами, у берегов же было мелководье, а спиннингов с длинными лесками еще не изобрели. Между пролетами мостов и у мельниц ставили неводы и верши.

Все берега и мосты были поделены на участки лова — «рыбные ловли», принадлежавшие религиозным общинам. Аббатство Сен-Жермен-де-Пре обладало правами на речной берег от Большого моста до современной улицы Севр, причем монахи, отстаивая свои права, ссылались на грамоту, выданную им еще королем Хильдебертом I в VI веке. Когда Гуго Капет основал аббатство Сен-Маглуар в Сите, он передал монахам право рыбной ловли у северного берега островов Нотр-Дам (ныне остров Сен-Луи) и Сите до Большого моста, но даже когда аббатство окончательно переместилось на Правый берег, то Людовик VI сохранил за монахами их старинные права. Рыбные ловли и мельницы, расположенные на Малом рукаве Сены — от восточной оконечности Сите до Малого моста, находились в совместном владении епископа и каноников Сен-Виктор. Но ставной невод епископ имел право размещать и на северном берегу Большого рукава Сены — от мостков Мибрай до Большого моста. Разумеется, рыбачили не сами клирики, если только дело не шло о развлечении (кстати, на миниатюре начала XIV века из Жития святого Дионисия, похоже, что с удочкой изображен именно монах-бенедиктинец), но давали места на откуп рыбакам-профессионалам. Пойманную речную рыбу продавали на рынке — либо у ворот Бодуайе, либо в районе Гревского порта, либо у Малого моста в Сите.

Миниатюры Жития святого Дионисия и другие изображения дают представление о рыбачьих лодках, грузовых барках и паромах, сновавших по Сене. Эти миниатюры относятся к XIV веку, но нет оснований полагать, что двумя веками ранее дело обстояло как-то иначе. Да и «Нарбоннская песнь» — жеста («песнь о деяниях») XII столетия — повествует, как герой Эрно и его рыцари, прибывшие из Орлеана в Париж, переправлялись через Сену вброд и увидели, что река изобиловала мельницами и лодками, в большом количестве доставлявшими зерно, вино и соль.

Нас не должно удивлять, что в летнюю погоду всадник мог переправиться через реку вброд: Сена того времени была шире, а потому мельче современной. И вброд по ней можно было идти не только поперек реки, но и вдоль нее. Так, жарким летом 1590 года в Париж по обмелевшему руслу Сены пробрались войска Генриха IV, осаждавшего в ту пору мятежную столицу. Правда, закрепиться им в городе тогда не удалось.

Глубокий брод находился в том районе, где позднее возвели Нельскую башню, а сейчас находится Институт Франции. Это место называлось водопой Попен. Малый рукав Сены вброд можно было перейти выше Малого моста.

Переправляться через реку глубиной метра полтора — не самое приятное занятие даже для всадника. Но этими бродами все же приходилось пользоваться, если не было возможности позвать паромщика, либо арендовать лодку. Дело в том, что долгое время мост через Сену был один, к тому же он был платный, да и проехать по нему было непросто. В 1175 году поэт Ги Базош описывал Большой мост в Париже как место, где всегда толпился народ. Но что еще хуже, парижские мосты постоянно нуждались в ремонте или вообще сносились паводками. Вспомним, что одно из чудес святой Женевьевы в том и состояло, что Малый мост чудом держался, пока по нему несли раку с мощами святой, но с треском обвалился, как только процессия перешла на Левый берег. Мосты часто ломались, и тогда наступал звездный час паромщиков и лодочников. Это не нравилось жителям Правого берега, поскольку плато Бос, житница Парижа, располагалось на юге, и переправлять зерно и скот на Правый берег становилось накладно. Оставалось уповать на речной подвоз.

В XII веке стало очевидно, что растущему городу не хватало портов. На Левом берегу функционировал лишь один порт — в устье Бьевры. Пользоваться им было неудобно, летом он мелел, зимой его полностью затапливало. Три знакомых нам порта Сите, из которых более-менее вместительным был лишь порт Сен-Ландри, могли обеспечить лишь жителей острова. На Правом берегу Сен-Жермен-л'Осеруа принадлежал небольшой порт Эколь. Его неудобство состояло в том, что грузы приходилось поднимать по ступеням наверх, чтобы затем перекладывать на фуры. Но все же этот порт будет иметь определенное значение в XIII веке, в дальнейшим он станет главным дровяным портом Парижа. Полоска берега выше бурга Сен-Жерве была занята пристанями, принадлежавшими тамплиерам и другим религиозным общинам. И только Гревский порт, самый древний порт на Сене, издавна принадлежал горожанам. Он был удобен для небольших и средних лодок, которые для разгрузки вытаскивали на пологий берег. Когда для потребностей города стало необходимым снабжение за счет более крупных судов, их ставили на якорь и перекидывали на берег мостки, по которым устремлялись грузчики. Поскольку порт становился все более загруженным, то нередко между берегом и прибывшим судном находилось еще несколько барок, и доски перебрасывались с корабля на корабль. От грузчиков требовалась немалая сноровка: при помощи крюков они закидывали тяжелые мешки или даже бочонки себе на плечи, а затем с акробатический ловкостью прыгали по шатким мосткам.

Парижские грузчики, или крючники, были особым народом. Их репутация была сродни репутации одесских биндюжников. Драчуны, грубияны и пьяницы, они знали себе цену и, договорившись между собой, могли заставить платить купцов более высокую плату за разгрузку. Об этом нам известно из более поздних источников. В XIII веке поэт Жан де Мен уподобил их жизнь жизни философов: они не заботились о наживе и барыше, не имели собственности, таскали мешки на Гревской набережной, а затем с веселым сердцем пропивали нажитое в кабаке. Но это, скорее, авторская игра парадоксами. Во времена Религиозных войн, например, когда хотели очернить политического противника, говорили, что за ним стоят парижские крючники. По-видимому, парижские бурлаки (bateliers), доставлявшие вверх по течению суда, груженные солью и сельдью из Нормандии, тянувшие их корабли дальше в случае транзита или отправлявшие на юг корабли с товарами, которые были куплены в Париже, представляли собой смежную с крючниками профессию. Во всяком случае, репутация их была схожей.

Атмосфера порта и рынка была далекой от нравственных идеалов. Писатель-сатирик XVI века Ноэль дю Фай, обыгрывая уже известный нам каламбур «Эколь» — «школа» и «Эколь» — порт, вкладывал в уста одного из персонажей своих «Сказок из Эвтрапеля» такие слова: «Я часто посещал достойные места... школу Гревской площади, Пьер-о-Ле[34] и тамошних докторов созерцательных наук, следовал за всеми бурлаками города, участвовал в ассамблеях отпетых парней и продувных бестий».

«Ассамблеи крючников» на Гревской площади могли сговориться о прекращении работы, чтобы заставить хозяев надбавить им плату. Такие сговоры иногда назывались «трик» (см. английское слово Strike), но во французском языке для обозначения забастовки укоренилось слово «la grève» по названию площади и порта.

Специфическими обитателями парижских портов были лоцманы. В XIII столетии их называли passeurs, проводники. Прибывавший в Париж грузовой корабль не имел права прохода по реке без помощи такого лоцмана. Барка на привязи следовала за лодочкой мэтра-«проводника», знатока здешних вод, мелей и бродов и, что самое главное, способного провести корабль между многочисленным мельничными колесами, скрытыми под водой сваями, старыми опорами мостов и расставленными рыбацкими сетями и, наконец, доставить к строго определенному причалу. Для этого требовалось немалое искусство.