С внешней стороны болот пейзаж был в основном сельский, но и здесь чувствовалось дыхание нарождавшегося большого города.
За болотами, прямо напротив бурга Сен-Мартен-де-Шан, примостился бург Сен-Лоран (святого Лаврентия), названный так по коллегиальной церкви, которая стояла на месте базилики меровингского времени. Мы почти ничего не знаем об этом населенном пункте в XII веке. В более поздние века, чуть ли не до самого XVII века, здесь жил скромный люд, в основном огородники. Многие держали рогатый скот и свиней, договариваясь с пекарями, владельцами таверн и гостиниц, разрешавшими собирать пищевые отходы для своих питомцев. Нет оснований полагать, что в более ранние века жизнь в этом предместье проистекала как-то иначе.
Сюда, за внешнюю линию болот, город старался извергнуть из центральных районов то, от чего желал избавиться[32]. На возвышении за бургом Сен-Лоран уже в XII веке располагалась королевская виселица, точнее комплекс виселиц, который впоследствии получит название Монфокон (Соколиная гора). Соколов там сменили вороны, постоянно кружившие над Монфоконом, поскольку тела не снимались с виселицы по нескольку месяцев, устрашая злоумышленников и показывая суровость королевского правосудия.
Если двинуться от бурга Сен-Лоран вдоль кромки ворот в сторону реки, то, пройдя немногим более километра в юго-восточном направлении, мы увидели бы мост Перрен, по которому можно было перебраться через топь в районе современной площади Бастилии, чтобы двигаться далее по дороге на Шарантон. Метров через сто, там, где от нее отходила другая дорога — в сторону города Мо, располагался женский монастырь Сент-Антуан-де-Шан (святого Антония-в-Полях), давший затем имя важнейшей улице Правого берега, да и самой крепости XIV в. — Бастилии, которая изначально называлась Бастид Сент-Антуан («укрепление святого Антония»). В конце XII века на монахинь Сент-Антуан-де-Шан была возложена ответственная миссия — они должны были содержать приют «раскаявшихся дев», госпиталь для проституток, которые добровольно, по состоянию здоровья или по приказаниям властей покидали город, отказываясь от своего ремесла.
Если же мы свернули бы от бурга Сен-Лоран на запад, то очень быстро подошли бы к странному поселку, не огороженному стенами, да и не нуждавшемуся в них. Бродяги и лихие люди обходили этот поселок стороной. Это была «маладри» Сен-Лазар (буквально — «болельня» святого Лазаря). «Болельня» — совсем не то, что госпиталь (напомним, что в средневековых госпиталях принимали несчастных и бездомных, давали им еду и кров, там можно было исповедаться, но некий медицинский уход предоставлялся там в последнюю очередь). Здесь же, в Сен-Лазаре, селились люди, заболевшие навсегда и оказавшиеся навсегда отрезанными от остального мира. Речь идет о поселении прокаженных.
Современная медицина считает проказу хроническим инфекционным заболеванием, поражающим кожу, слизистую оболочку, лимфоузлы, периферическую нервную систему. Эта болезнь известна человечеству с древнейших времен, упоминания о ней встречаются в Библии, она была распространена в галло-римский период (вспомним поцелуй, который даровал прокаженному в Лютеции святой Мартин Турский). В Средние века до начала эпидемий чумы и других болезней, обрушившихся на Европу в XIV веке, проказа, или лепра, считалась самой опасной болезнью — заразной и неизлечимой. В соответствии с предписаниями Моисея и с королевскими законами, заболевших лишали всех прав и имущества, изгоняли из дома и заставляли селиться в строго определенных местах — лепрозориях или деревнях для прокаженных.
С конца XI века прокаженные все чаще упоминаются в средневековых источниках. Возможно их, действительно, стало больше в связи с участившимися контактами с Ближним Востоком или с бурным ростом городов, который привел к скученности населения, что в условиях антисанитарии вызывало рост заболеваний. Но другой причиной могло быть повышение внимания к прокаженным в связи с движением за обновление церкви и некоторым изменением характера религиозного чувства.
Отношение к прокаженным было двойственным. Проказа внушала ужас и порождала реакцию отторжения. Ссылаясь на авторитет Библии, церковь объясняла проказу божественным наказанием за развратный образ жизни или, хуже того, за ересь: так Бог делал видимой греховность человека.
Поселения больных проказой были своеобразными «поселками мертвецов», поскольку диагноз лепры означал для человека исключение из сообщества живых, символическую смерть. В XII веке возник специальный ритуал удаления прокаженного. Больным проказой под страхом смерти запрещалось появляться в местах скопления людей (на базарах, в церкви, на мельницах и т. п.), покидать свое жилище без специального одеяния, мыться и стирать свои вещи там, где это делают здоровые люди, прикасаться к выставленным на продажу предметам. Разговаривать с людьми прокаженному полагалось только с подветренной стороны, есть и пить только из своей посуды, сожительствовать со здоровыми женщинами строго запрещалось, но его законной жене дозволялось последовать за ним в изгнание (как уже зараженной). Таким образом, прокаженных, как покойников, удаляли от живых и держали под неусыпным надзором, как еретиков, угрожавших погубить души ближних.
Но вместе со страхом прокаженные внушали к себе и другие чувства, ведь они были самым «подходящим» объектом христианской любви к ближнему. До конца дней своих обреченные на неимоверные страдания, они были в глазах общества ближе всего к Господу, и служить им, а в их лице Христу, считалось особым благочестивым подвигом. И самим прокаженным церковь навязывала мысль, что в их состоянии у них не осталось иной цели, как служить Господу. С конца XI века прокаженные обычно объединялись в союзы, подобные братствам. С ними вместе по этому завету служения Спасителю жили и здоровые люди, посвятившие себя уходу за больными. Это были миряне, мужчины и женщины, но жившие почти по-монашески. Многие из таких объединений вошли в орден святого Лазаря, который был создан в Иерусалиме в начале XII века для ухода за прокаженными.
Поселение прокаженных за парижскими болотами существовало с самого начала XII века, если не раньше, а в 1120-х годах приорат Сен-Лазар уже получил дарения. В 1147 году прокаженных, живших у приората Сен-Лазар, почтил своим присутствием король Людовик VII, направлявшийся в аббатство Сен-Дени, где должен был с алтаря святого Дионисия взять орифламму, знамя священной войны. Собираясь воевать с врагами веры Христовой, король посетил прокаженных и тем самым показал, что идет на войну с самыми чистыми помыслами, по-христиански смирив гордыню и исполнившись милосердием. Еще ранее его отец, король Людовик VI, в 1131 году разрешил приорату лазаристов устраивать ярмарку прямо около церкви на следующий день после дня Всех святых, 2 ноября. В этот праздник, день поминовения мертвых, согласно народным поверьям, мертвые выходят из могил общаться с живыми (отсюда современный Хеллоуин). Возможно, не случайно, ярмарка, доходы от которой должны идти в пользу «живых мертвецов» — прокаженных, начиналась именно в этот день. Людовик VII подтвердил эту привилегию, определив длительность ярмарки в восемь дней и обязав всех своих подданных и, в особенности, должностных лиц по первому требованию приходить на помощь организаторам ярмарки.
Филипп II Август, стремясь сконцентрировать ярмарочные доходы в своих руках, в 1183 году перенес эту ярмарку в Шампо, где к тому времени были построены каменные ряды крытого рынка. Но прокаженные не остались внакладе, получив в компенсацию 300 ливров ежегодной ренты (очень крупная по тем временам сумма). Видимо, доходы от ярмарки были весьма высоки.
Почему же Сен-Лазар, «юдоль скорби и страха», притягивал столь значительное число людей? Вспомним, что изначально ярмарки устраивались в местах паломничества в Ланди — Сен-Дени, в Сен-Жермен-де-Пре. Значит ли это, что лепрозорий почитался столь же святым местом, что и места почитания святых мощей? Или же более существенным были финансовые льготы, предоставляемые прокаженным? А может быть верны оба объяснения? Во всяком случае, после того как осеннюю ярмарку перенесли в Шампо, позади церкви святого Лазаря продолжала собираться ярмарка Сен-Лоран, названная так не столько по имени соседнего бурга, сколько потому, что она открывалась в день святого Лаврентия — 10 августа.
Парижане буквально соперничали друг с другом в дарениях прокаженным. Знакомый уже нам сенешал Гийом де Гарланд еще в самом начале XII века даровал им ренту в два мюида вина со своих виноградников, расположенных на Левом берегу (в районе современной улицы Гарланда), а также мюид зерна с его мельницы, установленной на мосту Мибрай. Дарения следовали и дальше. Постепенно лепрозорий святого Лазаря стал своего рода привилегированным поселком среди поселений прокаженных: аналогичные «болельни» возникали и на других периферийных участках Парижа — в районе Сен-Жермен-де-Пре на Левом берегу и аббатства Сен-Мор-де-Фоссе, расположенного в Венсенском лесу.
Сюда, к лазаристам, поступил, несмотря на сопротивление родных, рыцарь Анри де Фонтене в 1144 году, даровавший лепрозорию свое имущество. Через двенадцать лет, в 1156 году король Людовик VII подтвердил аналогичное дарение благородных дам — Эманжарты и Фреции, заболевших проказой сестер Анри де Фонтене.
Многочисленные дарения подтверждались епископами, королями и даже папой Александром III, который посетил Париж в 1163 году и подтвердил дарения, сделанные бароном Монморанси и неким Гримо-булочником[33].
Булочники-пекари и в дальнейшем часто будут фигурировать среди тех, кто помогал лепрозорию, чему было определенное медицинское объяснение. За проказу часто принимали другие кожные заболевания — псориаз, нейродермит, осложнения после кори или ветрянки. Кожные заболевания чаще отмечались у тех, кто постоянно работал у открытого огня — пекарей, кузнецов, монетчиков. Забота о прокаженных являлась у них, таким образом, еще и данью «профессиональной солидарности».
Немного южнее приората Сен-Лазар, у деревни Ле-Руль, там, где дорога на Клиши (нынешняя улица Сент-Оноре) пересекала болото, в самом конце XII века был основан еще один небольшой лепрозорий. Его создали парижские монетчики для своих собратьев, заболевших проказой. Он содержался в образцовом порядке и первоначально предназначался только «для своих», но по настоянию приората Сен-Мартен-де-Шан туда стали принимать и тех прокаженных, которые были выявлены в монастырском госпитале.
Чтобы завершить обзор окрестностей Правого берега, надо подняться на самую высокую точку, холм Монмартр, и посетить разместившуюся там деревеньку. Когда-то, еще в конце IX века, между Монмартром и болотами Туделы стоял густой лес, но два века спустя лес был сведен и уступил место огородам, пастбищам и виноградникам. В поселении на Монмартре жили в основном виноградари — некоторые сорта винограда, размещенные на южном склоне холма, который был обращен к Парижу, давали неплохое вино. Кстати, один такой виноградник сохранился на Монмартре и по сей день.
Как мы помним, в 886 году здесь на высотах Монмартра стояло войско императора Карла Толстого, пока он вел переговоры с норманнами. С давних времен здесь находилась церковь святого апостола Петра, но она была разрушена ураганом в конце X века. Во второй половине XI века началось строительство новой церкви. Но в конце века сеньор монмартрской деревни рыцарь Готье Пайен и его супруга даровали церковь с алтарем и место для возведения церковных зданий приорату Сен-Мартен-де-Шан. Этот документ сохранился, и из него следует, что при подписании акта присутствовал рыцарь, местные крестьяне и их мэр. Акт был подтвержден верховным сеньором этой местности Бушаром Монморанси и Гийомом, епископом Парижским (тем самым, что позже сгинет, отправившись на Святую землю). Однако, несмотря на все богатство приората Сен-Мартен-де-Шан, обитель на Монмартре так и не была отстроена, по-видимому, приоры в ту пору были слишком заняты возведением собственной церкви.
К тому времени холм на равнине Ланди был основательно забыт и место мученичества первого епископа Парижского и его учеников уже прочно ассоциировалось с Монмартром. Мы знаем, какой расцвет переживало почитание святого Дионисия в первой трети XII века, и какое значение ему придавала крепнувшая королевская пропаганда, направляемая рукой аббата Сугерия. Можно ли было допустить, чтобы место, где, как считалось, святой Дионисий и его спутники приняли мученическую смерть, находилось в запустении? И король начал сложную операцию размена земель с приоратом Сен-Мартен-де-Шан. Монахам была передана церковь Сен-Дени-де-Шартр, расположенная в Сите, дарован ряд выгодных прав, в обмен в 1133 году монахи подарили принадлежавшую им территорию на Монмартре королевской семье. Король получил, наконец, возможность реализовать свои планы и развернул на Монмартре ускоренное строительство монастыря святых мучеников, населив его монахинями-бенедиктинками. Уже при Людовике VII местная община насчитывала 60 монахинь во главе с энергичной аббатисой Аделью, которая неукоснительно отстаивала права своего монастыря.
И монмартрский монастырь, и Сен-Лазар, и Сен-Мартен-де-Шан, и многие другие аббатства и госпитали получали немало дарений от королей — Людовика VI, Людовика VII, Филиппа II Августа, от епископа, от знатных и богатых парижан. В этом не было ничего нового, за одним важным исключением. Если в предшествующий период монастырям дарили в основном земли, то теперь самым ценным даром становятся права, связанные с жизнью города, — на выплаты за аренду мясных или рыбных лавок, на речной порт, на сбор пошлин за проход по мосту, за использование городских речных мельниц, ярмарочные и рыночные сборы и так далее. Это было еще одним показателем роста города. Парижан становилось год от года все больше, но они находили себе работу, с которой кормились и они сами, и члены их семей, и все многочисленные клирики, королевские и епископские сержанты, нищие, больные, прокаженные, воры, проститутки и другие группы населения, содержать которых был в состоянии только большой город. И главные богатства создавались именно здесь, на Правом берегу. Чем же было занято это многочисленное население?