Ты спрашиваешь: что же делать, когда шторм поднимается, когда мысли - словно рваные клочки, и душа куда-то проваливается? А я скажу тебе - смириться. Да, странно, парадоксально: не бороться силой, а смириться. Разумом не удержишь - разум тут первый бежит. Но сердце, когда склонится, - удержит. Скажи только: «Господи, веди меня». Не громко, не даже вслух - внутри. И тишина придёт. Тихая такая, как будто кто-то погладил душу.

И не стыдись своей слабости. В слабости-то и рождается сила. Вспомни, сказано ведь: «Сила Моя в немощи совершается». В человеке, который сам себя сильным считает, - ничего не совершается. А в слабом - совершается всё. Потому что он даёт Богу действовать.

Молись, друг мой. Да как угодно: сбивчиво, хрипло, с паузами. Это всё неважно. Главное - чтобы из глубины. «Помилуй меня» - и весь смысл уже тут. Как бывал я свидетелем - и в других, и в себе самом - что одна короткая молитва в слезах переворачивает душу сильнее, чем сто правильных слов.

Но слушай: не замыкайся. Это одна из самых страшных человеческих ловушек. В страдании человек становится слепым и думает, будто один. А рядом ведь люди - такие же раненые, такие же ищущие. Помогайте друг другу. Нести крест вдвоём легче - сам видел это множество раз. «Носите бремена друг друга» - так и должно быть.

Только не верь утешениям мира. Они кричат, обольщают, обещают тепло - а дают пустоту. Настоящее утешение тихо, и приходит оно не от людей, а от Бога. И иногда даже не как чувство, а как уверенность, что всё не напрасно.

И знай: ничего случайного нет. Ни одной минуты твоей борьбы. Ни одного твоего падения. Всё - в ткань твоей души вплетено. Возможно, сейчас ты видишь бессмыслицу, хаос, - а потом, спустя долгие годы, откроется, что именно в таких минутах душа становилась собой.

Если борьба длится - благодари. Это значит, что работа идёт. Худшее состояние - когда всё равно. Это уже холод души.

А теперь, в конце, скажу то, что хочется сказать тише… Знаешь, ведь вся эта внутренняя мука, все твои падения, слёзы, страхи, - всё это, если только не отступишь, - однажды обратится в свет. Да, свет, настоящий. Как у тех, кто прошёл через смерть себя - и воскрес сердцем. Я много видел таких мгновений: как будто занавес отдёргивается - и душа вдруг, внезапно, облегчённо вздыхает. И понимает, что страдание её - не пусто, не зря, что в глубине всего была Любовь.

Так и ты: не бойся. Иди. Терзание твоё - это и есть лестница вверх. И всякий шаг по ней - боль, но и очищение. И придёт миг, когда сердце твоё, измученное, но живое, внезапно скажет:

«Благ Господь… ибо милость Его во век».

И вот тогда - узнаешь, что всё было не напрасно.

+

Самые благородные способности человеческого сердца

- прощать и отплачивать за зло великодушием.

+

Друг мой,

…Да, я повторяю это ещё раз, потому что иначе не могу: самые благородные способности человеческого сердца - именно прощать и отплачивать за зло великодушием. Ты, может быть, усмехнёшься, - и не без права, - скажешь: «Но ведь кому же это дано? Где ты видел таких людей? Всё человечество - одна сплошная рана, каждый каждого заедает, и всякий ищет права своего, а не милости».

И всё же я скажу тебе: видел, видел - и, может быть, главным образом в тех, от кого меньше всего ждёшь.

Ты вспомни хоть Алёшу моего, - да, да, того самого, которого так не любят за его «ангельскую» простоту те, кто сам давно устал быть добрым. Говорят: нереален. Но я-то знаю, что он реален, потому что живёт в каждом человеке, только глубоко зарыт, как семечко под асфальтом: придавили его, да не убили. Алёша - это возможность человека. И если есть возможность, значит, есть и реальность, хоть и редчайшая.

Я ведь не о сентиментальности здесь толкую, а о страшной, требующей мужества, способности - прощать. Видишь ли, прощение - это вовсе не слабость, как любят уверять те, кто сам никогда не был сильным. Прощает не слабый, - нет! - слабый затаит, слабый запомнит на годы, слабый найдет тёмное удовольствие в своей обиде, как нищий, приставший к своей медной монетке.

Прощает только тот, кто способен удержать в себе боль, не вылив её обратно, не швырнув в другого, а - выстрадав, переродив, расплавив в собственном сердце. И вот когда расплавится - тогда и становится возможным великодушие.

Ты думаешь, великодушие - это жест, красивый, благородный, как на сцене? А я скажу тебе: нет, это - всегда кровь. Кровь духовная, конечно, но реальная, не образная. Чтобы простить, надо умереть в себе одной душе - той самой, злопамятной, обидчивой, самолюбивой, - и воскреснуть другой.

Разве не этим жил Митя Карамазов? Да, да, Митя, грешник, вспыльчивый, беспутный: ведь он-то как раз и понимал, что, проливая кровь, он убивает прежде всего себя. Потому-то и кричал: «Я виноват перед всеми!» - да без меры, да в горячке, но разве не было в этом всей истины о человеке? Несчастный, а уже - великодушный.

Понимаешь ли, в душе человеческой есть такой закон: чем глубже вина, тем сильнее жажда оправдания или жажда прощения. И вот тот выбирает первое, кто труслив; второе - кто смел. Просить прощения - труднее, чем обвинять другого. А прощать - труднее всего.

Ты можешь сказать: «Но ведь зло остаётся злом. Как же отплачивать за зло добром?»

Верно, зло - зло. Но человек - не зло. Человек - несчастье, слабость, падение, заблуждение. А добро - единственная сила, которая способна изменить самого человека, а не только его поступок.

Я наблюдал это множество раз. Не в книжной морали и не в отвлечённой философии, а в тюрьме, среди людей, разорванных жизнью, мрачных, опасных даже. Иные были так изломаны, что казались зверями, но стоило к кому-нибудь из них подойти с верой, не с подозрением, - и вдруг в нём что-то пламенем вспыхивало… Так ребёнок просыпается в преступнике, - и этот ребёнок, поверь мне, страшнее судьи. В нём - вся правда его падения.

Отплатить за зло великодушием - не значит оправдать зло. Никогда! Это значит - не давать злу победить в себе, не давать ему диктовать ответ. Ты обиделся - и хочешь ответить. Но ведь это и есть победа зла: теперь ты - продолжатель его дела.

А если ты остановился? Если ты сказал себе: «Нет, я сделаю иначе. Пусть в мире будет на одно зло меньше»?

Вот это и есть уже свобода. Вот это - победа духа.

Мир спасается - да, я скажу громко - вот так элементарно: один человек простил другого. Один не продолжил цепь возмездий, эту бесконечную, тысячелетнюю цепь ненависти.

Ты скажешь: редкость. Да, редкость. Но всё великое в мире совершается через редкости. Тьма - густая, а свет - один. Но одного света хватает, чтобы тьма уже не была тьмой.

Я видел, - и всё ещё вижу, - как человек, который простил, становится вдруг выше себя прежнего: как будто он внезапно открыл в себе нечто такое, чему сам удивился.

И, может быть, в эту минуту он ближе всего к тому, для чего рожден человек.

Пойми, я вовсе не жду от человечества идеального добра. Я не наивен. Но если в каждом сердце останется хотя бы один уголочек, где живет способность к великодушию, - значит, человек ещё не погиб.

А если эта способность исчезнет - исчезнет и человек. Останется только видимость, форма, пустой сосуд.

Поэтому-то я и сказал, и повторяю: самые благородные способности человеческого сердца - прощать и отплачивать за зло великодушием.

Потому что в эти минуты человек - не раб, не жертва, не цепь инстинктов, а существо, способное к свободе. И в этой свободе - его величие. И спасение.

Вот и всё. Или, может быть, и не всё - но больше сейчас не скажу. Только одно добавлю, тихо:

Береги в себе эту способность, если она у тебя есть.

А если нет - не отчаивайся, она может родиться через боль… но рождается.

Всегда.

Твой Ф.М.

+

«Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести,

но нет ничего и мучительнее!»

+

Господа! Дамы и господа! Ах, в какой миг, в какой страшный миг стою я перед вами с этой книгой в руках, с этим «Идиотом» моим, который вышел из души моей, как крик из бездны, как вопль человека, увидевшего всю наготу человеческую, всю ложь нашу, всю гордыню нашу, всю иллюзию нашу о себе самих! Сердце моё бьётся, трепещет, разрывается, потому что знаю: то, о чём я скажу ныне, не просто страницы романа, не просто история князя Мышкина, этого человека чистого, почти святого среди нас, грешных и падших, - нет, это суд над нами всеми, над душой русской, над свободой нашей, которая манит нас, как свет обманчивый, но жжёт, терзает, раздирает на части, если не готовы мы к ней, если не несем ответственности полной, страшной, невыносимой!

Позвольте мне сказать то, что не вошло в роман, но осталась как бы между строками, в нелоговоренности героев, чтобы вы почувствовали, чтобы вы сами пережили ту муку, ту боль, когда свобода совести становится не даром, а проклятием, когда человек, свободный внутри, корчится от этой свободы своей, как от цепей раскалённых. Вот, слушайте: князь Мышкин, этот идиот мой, этот Христос в мире нашем развращённом, он смотрит на нас, на всех нас - на Рогожина, на Настасью Филипповну, на Ганю, на общество петербургское - и видит: все мы свободны в совести своей, никто не держит нас в цепях внешних, но эта свобода мучает нас пуще всякой каторги! Мы выбираем сами - лгать, унижаться, предавать, убивать душу свою и чужую, - и совесть кричит: «Ты свободен! Ты сам выбрал! Неси ответ!» Ах, господа, эти сцены - не выдумка, они вырваны из сердца моего, из тех ночей, когда я думал о человеке, о его падении и о той свободе, которая обольщает его, но разрывает, если не укреплена она верой, ответственностью, жертвой!

Но углубимся, господа, потому что тема эта жжёт меня, как огонь неугасимый! Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее! Да, да, скажу это жестко, без жалости, без прикрас, потому что правда должна резать по живому, должна разоблачать иллюзии наши сладкие, уютные! Свобода манит нас, как рай обещанный: «Будь свободен! Никто не принуждает тебя! Судья ты сам себе!» И человек бросается к ней, как к воде в пустыне, думает: вот она, воля истинная, вот жизнь без оков, без авторитета внешнего! Но о, как обманывается он в гордыне своей слепой! Свобода совести - это не лёгкость, не наслаждение, это крест тяжелейший, это ответственность, которая давит, ломает, терзает до крови, до крика!

Взгляните на героев моих, господа! Князь Мышкин - он свободен в совести своей, чист, как ребёнок, и эта свобода делает его «идиотом» в глазах света. Он не лжёт, не притворяется, не выбирает удобного - и мир отвергает его, травит, уничтожает! А другие? Рогожин - свободен в страсти своей, в ревности адской, и совесть мучает его до ножа, до убийства! Настасья Филипповна - свободна в унижении своём, в гордыне своей раздирающей, и эта свобода ведёт её к гибели, к трагедии страшной! Все они свободны - свободны выбирать зло, добро, ложь, правду, - и эта свобода становится пыткой, потому что без готовности к ответственности, без смирения, без жертвы она обращается в ад!

Я скажу вам жестко, без пощады: наше общество, наше время - оно жаждет свободы, кричит о ней на площадях, в салонах, в газетах, но готово ли оно? Нет! Человек хочет свободы без боли, без креста, хочет судить себя сам, но легко, поверхностно, оправдывая грехи свои, тщеславие своё, эгоизм свой! И вот парадокс страшный: свобода обольщает, обещает счастье, но приносит муку, потому что совесть не спит! Она просыпается ночью, она шепчет, кричит, бичует: «Ты свободен - значит, виновен! Ты сам выбрал падение своё!» И человек корчится, ищет спасения в вине, в разврате, в самоубийстве идеи - лишь бы заглушить эту муку!

В «Дневнике писателя» моём, который пишу я ныне, вернусь я к этой мысли, но здесь, перед вами, во время чтения этого романа, кричу я: свобода совести - дар Божий, но дар страшный, огненный! Если не примешь ты ответственности полной - за каждый помысел, за каждое слово, за каждую слезу ближнего, - она раздавит тебя, как пресс неумолимый! Вспомните Ипполита, этого юношу больного, который в исповеди своей кричит о свободе и о муке её - он свободен мыслить, сомневаться, бунтовать, и эта свобода доводит его до отчаяния, до выстрела!

Господа! Я стою перед вами, и голос мой дрожит, потому что знаю: каждый из вас носит в себе эту свободу, эту пытку! Вы думаете, в гостиных ваших, в интригах ваших, свобода лёгка? Нет! Она и здесь жжёт: в лжи светской, в тщеславии, в равнодушии к страданию ближнего! Человек обольщается: «Я свободен, я сам себе закон!» Но совесть просыпается и кричит: «Лжёшь! Ты не готов! Ответственность - цена свободы твоей!» И вот он бежит от неё, прячется в цинизме, в нигилизме, в идеях модных - лишь бы не нести крест этот!

Но нет, нет, господа! Скажу я с болью, с надрывом: свобода - путь к спасению, через страдание, через ответственность полную! Без неё человек - раб страстей, тень, призрак! В «Идиоте» моём вы увидите: даже среди падения, среди трагедии, свобода совести может спасти, преображая через боль, через сострадание! Она мучит, да, но очищает, как огонь очистительный! Примите её, несите крест этот с князем Мышкиным моим, и тогда обольщение превратится в свет вечный, в красоту Христову!

Ах, как разрывается сердце моё! Кончаю я чтение это, но слова эти останутся: нет ничего обольстительнее свободы совести, но нет ничего мучительнее! Готовьтесь к ответственности, или она погубит вас! Спасибо вам, господа, за внимание - и да хранит вас Бог от иллюзий гибельных!

+

«Прежде чем осудить другого, суди себя;

ибо всякий ответит прежде всего за то зло, которое допустил в своём сердце.»

+

Господин мой, присядьте же, присядьте ближе к печи. Нам необходимо тепло, ибо разговор наш требует не просто слов, а самого огня сердечного, иначе и подступиться к нему страшно. Вы вопрошаете - зачем? Зачем сей измученный, долговязый от житейских тревог человек, у коего и без того шея хрустит под ношей будничной, - зачем ему ещё и эта тягота, ежедневная, неусыпная - вера в Бога? Не утешение же, в самом деле? Не отраду ли ищет он, слабый? Позвольте мне, грешному, ответить не из учёных книг, но прямо из той бездны, что во мне самом клокочет, - ответить с тем огнём, что не согревает, но жжёт внутренности.